— Наша жизнь измеряется не годами, а жизнями тех людей которых мы коснулись.
Все вооруженные пророки побеждали, а невооруженные гибли.
Знаешь ли, — прошипела адептка, — меня, к твоему сведению, впервые съесть пытались!
— Да? — изумился Юрао. — А меня уже раз двадцать, но вот блевали мной впервые.
— В описании этой сделки, достойной торговца, вы забыли упомянуть о лично моей выгоде. Что, по— вашему, получу я?
— Корону императрицы, разумеется, и все полагающиеся почести. Полагаю, вас это вполне удовлетворит.
— Жалость теперь не в моде.
Встретились два одиночества. Встретились... и чуть не поубивали друг друга.
Низкая душа, выйдя из-под гнета, сама гнетет.
Правда — дочь времени.
Вопреки внешности, Кой вовсе не был пессимистом; для того, чтобы стать пессимистом, абсолютно необходимо утратить веру в человечество, а Кой так и родился без этой веры.
Если граница, где заканчивается «я» и начинается «ты», проходит по поверхности тела, то в ту ночь они сделали все, что могли, чтобы нарушить её.
А я, может, всегда мечтала косу до пояса и глазки в пол. И чтобы рядом был кто-то сильнее, при ком получится вот так - в пол. Кого не захочется скалкой по башке ушатать за тупость или морально за пояс заткнуть через пять минут общения.
Голова полнилась мыслями, как ларец брильянтами.
Наверное, я слишком долго убеждала себя, что потеряла тебя навсегда… Привыкала жить одна. Привыкала к мысли, что ты принадлежишь другой. И привыкла. Теперь я могу обходиться без тебя.
Пьяницы – самая легкая добыча для вора.
Чорт забирай, книжки були корисними як один з тих небагатьох способів розширення світогляду, втечі з цієї психічної пастки.
Не философы, а собиратели марок и выпиливатели рамочек составляют становой хребет общества.
Кристобель предупреждала меня о синдроме Стендаля – известном расстройстве, поражающем туристов, которые прибывают во Флоренцию и по-настоящему заболевают от соприкосновения с этой красотой; поэтому, собирая чемоданы, я как следует запаслась бумажными платочками.
...меньше знаешь — легче на душе.
Книги мне нравились. Их форму я любил не меньше, чем содержание. Я считал книги красивыми вещами, которыми приятно владеть, которые приятно трогать, на которые приятно смотреть.
— Вы находите это веселым, мадам? — вопросил Вудворд.
— Нет, — ответила она. — Я нахожу это печальным. Но поскольку слезы у меня давно кончились, мне приходится смеяться, вместо того чтобы рыдать.
Разграничение всегда непростое дело. Мир един, жизнь едина. В самом святом и приятном присутствует и некоторая доля насилия - в любовном акте, например; да и в музыке, если уж на то пошло.
— То есть мне надо было лечь под другого мужика, чтобы тебе спокойнее спалось? — холодно уточнила я.
— Ну ты и дрянь, Ева, — бросил Андрей и ушёл с кухни, оставив меня с тараканами, страхами и непониманием.
О господи, - вздохнула она, - всегда одно и то же! Если хочешь, чтобы мужчина хорошо к тебе относился, веди себя с ним, как последняя дрянь; а если ты с ним обращаешься по-человечески, он из тебя вымотает всю душу.
— Да, Леста, печенька изображала звездного дракона. Но не порти романтику упоминанием насущного.
Не знаю, как теперь смотреть на него, говорить с ним. Как мне дальше общаться с человеком, которого я считала самым родным и близким, и вдруг одномоментно ставшим чужим и далеким. Как же невыносимо больно. И эта боль не проходит. Она теперь всегда будет со мной? Во мне? Что же ты сделал, любимый?
А мир продолжает жить. Светит солнце, растут цветы на клумбе, смеются дети во дворе.