...на войне за собственность, как и в любви, все средства хороши.
...в отличие от мужчин, у женщин есть одно ценное качество: умение приспосабливаться и прогибаться под обстоятельства.
«Да, пророчества действительно можно толковать и так,и сяк, и наперекосяк, кому как удобнее», – мелькнуло в голове.
Если повезёт, то отделаетесь испугом, заиканием и переломами костей, психики со смещением жизненных ориентиров.
«Необходимо добиваться того, чтобы при отходе из районов Украины не оставалось ни одного человека, — инструктировал своих головорезов рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер, — ни одной головы скота, ни одного центнера зерна, ни одного рельса, чтобы не остались в сохранности ни один дом, ни одна шахта, которая не была бы выведена на долгие годы из строя; чтобы не осталось ни одного колодца, который не был бы отравлен. Противник должен найти действительно тотально сожженную и разрушенную страну... сделайте всё, что в человеческих силах, для выполнения этого».
-Когда дам сигнал, хватай белокожего и беги к избушке.
Я таким же шепотом спросила:
-Твоя знакомая?
Он покосился на меня:
-Впервые вижу.
Хорошие напарники на дороге не валяются.
– Чвансто. Это когда голову держишь высоко… вот так… и шею согнуть не можешь.
Италия воскрешает мертвые вещи: поэзию, живопись, скульптуру.
В самом деле, стоит решать проблемы по мере поступления.
— Династические браки редко бывают удачными, — возразила Амалия, — такова цена, которую мы платим за наше положение и за магический дар…
— Полагаете, это стоит того, чтобы спать в одной кровати с мужчиной, к которому вы испытываете в лучшем случае равнодушие?
...на каждого охотника найдётся его персональный медведь.
Вы меня хотели?
Я пришла. Не обессудьте.
– Ох, детка. Осторожнее. Ждать, что кто-то подарит тебе крылья – то же самое, что ждать, кто бы подарил тебе почку. Надежнее самой отрастить, иначе так и будешь ползать, пока какой-нибудь мудак лапши на уши не навешает и не растопчет.
Людям всегда проще обвинить кого-то другого, чем признать собственную дурость.
Я знаю, конечно, почему он в свою комнату не хочет. У них квадратных метров мало, а семья большая - он, жена, трое малышей и старенькая бабуля. У нас с отцом большая комната, а мы только вдвоем. Мне Щипачеву неловко в глаза смотреть, ведь мы в такой роскоши живем.
«Книги для вас были всего лишь этапом, кратким выражением вашего инструментализма, мимолетным увлечением. Наши тела были удобными инструментами, которыми вы пользовались, пока не появилось следующее новомодное устройство. В конце концов, мы были просто одной из созданных вами вещей, не лучше и не хуже молотка».
"... - Саш, ну какая разница, Катылхан, Самара или Мичуринск? Или Москва. Это всё песни о нашей Родине. Поёшь про Катылхан, а представляешь Марьину Рощу, в которой вырос. Родные дворы, в которых коленки об заборы обдирал, друзей, которых уже в живых нет никого. И поёшь. И все нужные оттенки в голосе сами появляются. В том и заключается суть профессии. А вовсе не в том, какую ноту ты вытягиваешь и насколько чисто. Молодые этого и не понимают, кстати. Копируют внешнее, нотки выпевают. А содержания ноль. Эмоционального содержания.
⠀
Это он по молодому поколению проехался, понимает Сашка. Недавно по телевизору увидели, как какой-то хлыщ поёт его песню. Мальчик всё перенял: и репертуар, и манеру зачёсывать волосы назад, укладывая их на гель, и даже характерный жест рукой. Главного не понял – содержания того, о чём поёт. Сашка тогда возмутилась, мол, авторские права, как они могли передать кому-то песню Туманова. На что Всеволод Алексеевич резонно заметил, что не пропадать же хорошей песне, если сам Туманов больше не поёт. Ну передали, и что? Ну орёт её со сцены молодой и здоровый. Толку-то? Не видел этот мальчик салюта над Москвой девятого мая сорок пятого года. Не получал хлеб по карточкам. Не стоял над могилой матери в пять лет. Не выдаст он всех тех эмоций, которые через край хлестали у Туманова. Сколько бы октав ни вытягивал".
- Не вижу противоречия! Ты со мной, и папа со мной! Консенсус!- выдала малышка
Ничто так не сокращает время, как размышления.
Очень многие события в жизни наша память услужливо стирает своей особой резинкой. Мы открещиваемся от болезненных воспоминаний. Мы вымарываем наши моральные травмы и дурные сны чернилами амнезии. В памяти образуются этакие черные дыры. С течением лет одни раны зарубцовываются, но продолжают гноится под непрочной корочкой, а другие кровоточат и саднят. Впрочем, каждый из нас вырабатывает особые повадки, чтобы не бередить ни рубцов ни ссадин.
“Девушки должны были рисовать картины, рыдать над балладами и играть на фортепиано, а не видеть сквозь маски благородного общества.”
Можно ли сказать нечто, когда перед тобой ничто?
Теперь я привыкла держать голову высоко поднятой, и это положительно отразилось на моей осанке. Яркие серьги дополняли черное пальто и сапоги, помада блестела… но дело было не только в этом. В самом выражении лица было нечто, чему я никак не могла подобрать название. Наконец меня осенило: я была счастлива.
Любовь – как дерево; она вырастает сама собой, пускает глубоко корни во все наше существо и нередко продолжает зеленеть и цвести даже на развалинах нашего сердца.
Дом всегда казался ей безопасным местом, маленькой крепостью – а теперь стена этой крепости была пробита. Безопасность оказалась ложью – ничуть не прочнее кирпича, дерева и штукатурки.