Виктор стоял и размышлял про себя: похоже, жена его — полная дура, ну или, по крайней мере, невелика умом. Развитие замерло на уровне шести — семилетнего ребёнка. Он бегает, ищет её по всему поместью, а она сидит на кухне и непринуждённо рассказывает о том, как бесценный возлюбленный предал её. Или она не способна любить никого, кроме себя или…она всё-таки дура..
Боже мой! Миллионы евреев... Все убиты. Все истреблены! Убиты! Все убиты. Как я могу спать?(Лей перед самоубийством)
Борьба за выживание имеет смысл только тогда, когда ты четко осознаешь, за что сражаешься и побеждаешь. Или проигрываешь…
дочка от большой любви умудрялась так затискать щенка, что та периодически спасалась бегством и пряталась в моем кабинете. Я пушистую малявку не прогонял. Мне она не мешает. Спит себе тихонечко где-нибудь в уголке — и пусть спит. Животному иногда нужно отдыхать даже от любимых хозяев. Особенно, если они такие активные, как Лира.
Любой конфликт между ними он предпочитал заканчивать сексом, считая, что удовлетворенная женщина не станет и дальше показывать характер. Но Макс не так хорошo знал женщин, как ему казалось. В этом и заключается распространенная ошибка большинства мужчин. Удовлетворённая женщина молчит, потому что в этот момент чувствует себя как никогда уязвимой, нуждается в силе и нежности своего мужчины. А ещё она боится, боится, что ей снова причинят боль. Она лелеет эти минуты, как самые драгоценные моменты своей жизни.
– Что-то не так? – поинтересовался Айлин
– Я страдаю, – честно призналась ему. – В данный момент – лютой фигнёй. Не выходит каменный цветок, не ловится крокодил и не растёт кокос. И письмо не пишется.
"Запомни, дочка, петух потому и кричит громко, что ему никогда не взлететь так высоко, как взмывает орел".
Слова брачных обетов моего мира, которые раньше казались мне пустым звуком, внезапно приобрели сакральный смысл. Все эти «в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, и даже смерть не разлучит нас» стали невероятно важны.
«городские выпивохи, как и океанские воды, подчиняются таинственному ритму приливов и отливов.»
– Хорошо. Идёт. Договор, – выдохнула Таис, положила руку на плечо друга и ещё раз подтвердила: – Договор.
– Если живём, то вместе, – уточнил Фёдор, – если умираем, то тоже вместе.
– Да. Договорились.
В бедности ее терзает зависть. В богатстве она, того и гляди, задерет нос. Деньги не излечивают от болезни как таковой, а только изменяют ее симптомы.
– Мужчина, вы что в мое декольте заглядываете, вам так понравилось?
– Нет, ну что вы, – засмущался незнакомец и отвел взгляд.
– Тогда не загораживайте, может, другим понравится.
Давно заметила — чем глупее человек, тем меньше в нём сомнений в собственном уме.
В Пекине герои не обязательно финишируют первыми.
Фандорин оделся неприметным англичанином: черный котелок, черный пиджак, черные брюки, черный галстук. В Москве его, пожалуй, приняли бы за гробовщика, но в Лондоне он, надо полагать, сойдет за невидимку.
Европейцы - непревзойденные эксперты во всём, что касается умения, они превосходно знают как. Мы же, азиаты, обладаем мудростью, ибо понимаем, зачем.
Перспективка - она как Вселенная или человеческая глупость. Бесконечна.
вдохновение рвалось из груди. Или, если верить любимой нянечке, перо свербело в жопе…
Эффект внезапности. Внести сумятицу и зародить сомнения в человеке. Этому учат на курсах по управлению людьми. Сколько лет вариться на кухне лицемерия и ни разу наработанные методы не подводили.
Нет, ну это же надо? Безродная нищая девчонка и вдруг целый год будет княгиней. Да не какой-то там, а вельможной госпожой оборотней. Супругой снежного барса. Люблю котиков! С раннего детства люблю, особенно больших и зубастых...
Как бы много ошибок не совершил Олтерн, у него есть замечательное качество – умеет честно во всем признаваться самому себе и пытаться всё исправить!
Мысли были не намерены собираться , наоборот, разбергались кто куда.
Самая сильная мышца человеческого тела – язык.
«Крестьяне год от году беднеют, помещики также; а рядом с этим всеобщим обеднением вырастают миллионы, сосредоточенные в немногих руках». Это уж мелочи горькие, но покуда никто их еще не пугается; а когда наступит очередь для испуга, – может быть, дело будет уже непоправимо.
Мы упрекаем других во всем том, что сами делаем, однако не желаем замечать.