Все наши слова имеются в словарях. — Все словари, вместе взятые, не содержат и половины слов, которые нужны нам, чтобы понимать друг друга.
Я поняла, что в каждом маленьком птичьем сердце теплится пламя и терпеливо ждёт своего часа. Пламя манит, как свет, но обжигает, стоит подойти ближе. Оно может сжечь тебя даже под водой, даже в собственном доме. Эти пожары не случаются раз в год после сбора урожая, хотя манят так же настойчиво, как костры в полях. Это не brucia la terra, не горящая земля сицилийских крестьян, чей пламенный путь через посевное поле приводит к его трансформации. Эти пожары устраивают наши самые любимые люди, когда хотят того, чего мы не хотим. Они добиваются своего, а сгораем мы. И боль не становится меньше оттого, что они делают это не нарочно и не часто. Боль обжигает, как пламя, и оставляет ожоги.
Вот до чего ложь довела мир. Вся ложь, сказанная людьми с начала времен, вся ложь, которая ещё будет сказана. Это цена, которую нам всем приходится платить за то, что доверия между людьми больше не существует. И именно поэтому два разумных существа не могут приблизиться друг к другу без задней мысли, как это делают звери, даже с самыми невинными намерениями. Цивилизация, будь она неладна!
влечение обладает удивительной способностью использовать в качестве аргументов всё что ни попадя
Обозначить разногласия и остаться друзьями - не это ли суть цивилизационного существования?
Главное здесь [в ситкоме] не история и не тонко выписанные характеры персонажей. Главное здесь - шутки. Считается, что в сценарии ситкома должно быть 4-5 шуток на страницу.
Местность, язык, люди и обычаи - для большинства из нас это четыре якоря души.
Одно из проявлений иронии любви состоит в том, что нам легче легкого уверенно сближаться с теми, кто нам меньше всего нравится, тогда как серьезное желание лишает нас необходимой доли непосредственности, а привлекательность предмета рождает чувство неполноценности по сравнению с тем совершенством, которым мы сами наделяем объект своей любви.
Мама смотрела в гостиной «Стептой и сын» и понемногу отъедала ореховый крем из баночки, стоявшей перед ней на пуфике. Это был целый ритуал: она позволяла себе ложечку раз в пятнадцать минут. По этой причине взгляд её беспрестанно метался между циферблатом и экраном телевизора. Потом она вдруг теряла самообладание и жадно набрасывалась на источник мучений, за пару минут поедая весь крем.
«Неужели я не заслужила такой малости», — говорила она, оправдываясь.
Всегда ведь, когда пересказываешь чьи-то слова, они становятся куда более похожими на твои собственные.
В этом мире все наперед прощено и, стало быть, все цинично дозволено.
Любопытство не порок,... но его надо держать в узде...
Память, одиночество, наваждение, смерть. Далекие темы, казалось мне.
Человеку для счастья надо совсем немного: просто купить щенка. Знаете, зачем бог создал собак? Он приготовил людям лекарство от плохого настроения и комплекса неполноценности.
– Смерть так же естественна, как жизнь.
– Ничего естественного в смерти нет. Самое неестественное, что есть на свете.
Я определенно сказочный дурачок. Разводили, как лоха, а я и рад верить! Зато ей… Ане… не поверил.
Запах - очень важная вещь, он напоминает о том, что пережито, он похож на тонкое, но надежное покрывало, сплетенное из воспоминаний.
Мой мир снова перевернулся с ног на голову, когда ты, как безжалостный кукольник, вновь набил выпотрошенное сердце опасными иллюзиями и надеждами до отказа.
И я лежу, уставившись в потолок, и размышляю о высоких материях, о том, что все в мире относительно, что сейчас для меня идеал — эта вот землянка и котелок с лапшой, лишь бы горячая только была, а до войны мне какие-то костюмы были нужны и галстуки в полоску, и в булочной я ругался, если недостаточно поджаренный калач за два семьдесят давали. И неужели же после войны, после всех этих бомбежек, мы опять… и так далее, в том же духе.
Истинная интеллигентность определяется тем, какой у человека ум.
Мужские поцелуи – лучшее одеяние для женщины.
— Похоже, у меня действительно нет выхода…
— Выход есть всегда. Весь вопрос какой предпочесть.
В браке и не нужно никуда двигаться. Это не транспорт.
Знания — единственное, что никогда не подводит. Ты можешь состариться настолько, что все кости в тебе разболтаются, ты можешь лежать ночи напролёт, прислушиваясь к непорядку в своих венах, ты можешь утратить единственную любовь и увидеть, как мир вокруг тебя опустошают злые безумцы, или знать, что честь твою пинками загнали в сточные канавы низких умов. И тогда останется только одно — учиться. Пытаться понять, почему мир пребывает в движении и что его движет. Это единственное, от чего разум никогда не устаёт, к чему никогда не охладевает, что никогда не причиняет ему мучений, к чему не питает он страха или недоверия и перед чем не испытывает и тени сожаления. Учиться — больше тебе ничего не нужно. Ты только взгляни, как много на свете такого, что стоило бы изучить — чистая наука, единственное, что есть чистого в мире. Ты можешь потратить целую жизнь на изучение астрономии, три — на естественную историю, шесть — на литературу. И наконец, изведя миллиарды жизненных сроков на биологию и медицину, на богословие, на географию, на историю, на экономику, — ты, наконец-то, сможешь начать выделывать тележные колеса из наиболее подходящей для них древесины или истратить ещё лет пятьдесят, изучая начала учения о наилучших способах одоления противника посредством фехтования. А после можно будет приступить к математике и заниматься ею, пока не придет пора изучать землепашество.
Дневной сон — это проклятье, после него просыпаешься разбитый и уничтоженный.