Я готова была поручиться , что именно сейчас он не ставил себе целью спровоцировать меня или вывести из себя , но удивительно точно умудрился зацепить две из трех самых болезненных для меня тем...
Любовь - не выстрел и не удар, любовь - это растение, которое нужно растить.
– Ты знаешь папу?
– Он меня пару раз вытаскивал из дерьма…
– Не надо говорить “дерьмо”.
Вуди улыбнулся:
– Ты точно сын мистера Гольдмана.
Ленивое и тревожное сердце живет короче, даже если здорово, а деятельное и веселое, даже если больное, само себя лечит и продлевает.
Но и несуществующие боги тоже могут пасть.
Тебе еще повезло, что твой преступник, в отличие от моего, – не настоящий. Любить бандита, скажу я тебе, сомнительное удовольствие.
– Ты его не убьешь?
– Я что, так сильно похож на маньяка?
– Но мало ли что у него на уме.
– Почему-то мне не хочется бояться человека в таких смешных плавках. Посмотрим, что он будет делать, чего захочет.
дело в том, что единственная из сестер — Гипермнестра, своего мужа Линкея пощадила (поэтому убийц 49, а не 50). И мифы объясняют, почему она так поступила — Линкей был единственным, кто с новобрачной поговорил, кто пожалел ее, приголубил. И не лишил девственности.
лучшая месть – это жить хорошо.
В делах, касающихся женщин, что-либо спланировать невозможно.
Покрутившись пару раз, улыбнулась своему отражению и пожелала ему сразить всех наповал. Оно ответило тем же, на том и распрощались.
Глядит по сторонам Василисушка, не простая это комната, а ученая. Сверху-донизу книгами заставленная.
Костя понял сразу две вещи: во-первых, он никому не нужен. Во-вторых, кто-то нужен ему. Как выбраться из этого капкана? Как смириться с тем, что одному тебе паршиво? Да и мог ли Костя кому-то довериться? Люди столько раз от него отворачивались, почему он должен в них верить? Почему он должен вообще во что-то верить?
В палатку внесли на носилках капитана Марино. Когда его проносили мимо приятеля Майлза, он с громким стоном повернулся на бок и плюнул ему в лицо. Еще он плюнул в лицо врачу, который делал ему перевязку, и укусил одну из сестер.
В санитарной палатке сложилось мнение, что капитан Марино – не джентльмен.
– Ты всегда был так занят, – шепчет она, и в каждом слове слышится раскаяние: она и сама грешила тем же. – Но Вселенная подарила нам Ноя. Он – это мост. Вот почему мы норовим баловать внуков: так мы искупаем вину перед детьми.
– А как сделать, чтобы от нас не отвернулись дети?
– Этого нам не дано. Это не наша задача. Его вдох мечется между глоткой и грудью.
Беда, когда человек вдруг примется философствовать — это всегда пахнет белой горячкой.
Размышлять над прошлым надо не затем, чтобы всё исправить. А затем, чтобы не повторять свои ошибки в будущем.
....Удобных женщин любят. Любят использовать. Бесхарактерность и отсутствие стержня. Стремление угождать и готовность расплываться мягким ковром, когда о тебя вытирают ноги. Одна жизнь на двоих. Его желания или прихоти. Потому что о своих я молчала...
... память о том, что все может быть иначе, что есть вокруг человека тонкие, легко стираемые границы, что вокруг души витают лихорадочные сны, которые истачивают крепкие стены и открывают жутковатые улочки ...
Это были моменты любви. Нашей маленькой, уродливой, но все-таки любви.
..побудило ее, общаясь с окружающими неимущими людьми, открывать им (некогда открывшуюся ей самой) тайну уменья мириться с ограниченными возможностями, чего, по ее мнению, можно было достичь, искусственно увеличивая, как бы при помощи микроскопа, те минимальные радости, которые может иметь каждый, кто не испытывает тяжкого страдания, ибо подобные радости так же вдохновляюще влияют на жизнь, как и более широкие, но не захватывающие глубоко интересы.
Однако Дэвид признавался, что если бы жил в Италии, то мог бы через год-другой стать католиком - такова сила воздействия скульптуры и живописи.
Когда весь человек счастья достигнет, то времени больше не будет, потому что не надо.
Два пиона замышляют заговор: как бы прогнать муравьёв. У длинной белой лилии замёрз стебель – земля слишком влажная. Но хуже всего розам: их раздражают пчёлы, беспокоит слишком яркий свет, пьянит собственный аромат. Только одуванчикам нечего сказать: они просто радуются, что живы.
Есть такая категория людей, которые тебе не пойми кто. Вот Лена – она мне не подруга, не близкий человек, не родственница. Глеб тоже был из таких. Не муж, не любовник, не друг. И ничего не меняется, сколько ни общайся – остается дистанция, вы все равно на разных полушариях. И вроде не плохо, не хорошо, а никак. И совершенно непонятно, почему вы продолжаете общаться. И вот что странно – чем больше ты равнодушен к человеку, тем больше он к тебе привязан.