И если для этого потребуется государственный переворот, его совершит один из этих двух. С обоими я знаком через кузена. Оба они... такое впечатление... скользкие как гвно в майонезе. Если ты понимаешь, что я имею в виду.
Брак - то ведь о компромиссах
Человеческий мозг может рождать смелые образы, создавать поэзию и радары, вынашивать идею Сикстинской капеллы и сверхзвукового самолёта «конкорд». И в то же время мозг — из-за своей способности хранить воспоминания и осознавать происшедшее — может терзать человека, мучить его, не давая ни минуты покоя; только смерть кладёт этому конец.
Потеряв всех родных, всех до единого, я будто заново родился, – рассказывал Инатими Ричарду своим неизменно тихим голосом. – Я стал новым человеком, потому что некому было напоминать мне, кем я был до сих пор
Зачем кто-нибудь стал бы любоваться звездами, если бы он не был уверен в том, что звезды действительно существуют?
Нам, африканцам, чтение всегда представлялось занятием грустным, обрекающим на одиночество.
Если идешь по тонкому льду, можешь с таким же успехом на нем танцевать.
— Почему ты отказываешь мне в праве умереть во сне? — не упустил возможности повозмущаться эльф. — Я требую, чтобы меня никто не будил, когда мои ноги будет жрать волкодлак!— Тогда ты и сам проснешься, — хмыкнул тролль.— Нет, — упрямо возразил Даезаэль. — Я буду спать всем врагам назло!
Я не понимала, чего ради мне стало вставать. Меня не ожидало ничего интересного.
Правда иногда не бывает прекрасной, пусть она и ведет к счастью.
Судя по ошалевшему взгляду мага, направленному сначала на разрушенный барьер, а потом на улыбающегося от уха до уха полукровку, он понял, что ему пора на пенсию...
Некоторые люди, не обладая сами гением, имеют замечательную способность вызывать его в других.
Какая это все-таки слабая, нестабильная структура - нормальная, человеческая жизнь...
Опасения аккумулируют волю к жизни, страх ослабляет разум и делает тебя уязвимым.
- Ужасно! Значит, я должен сам шнуровать ботинки, без автоматического шнуровальщика? Сам чистить зубы, причесываться, мыться? (Питер)
- Тебе не кажется, что это будет даже приятно для разнообразия? (Джордж Хедли, отец Венди и Питера)
- Это будет отвратительно. Мне было совсем не приятно, когда ты убрал автоматического художника. (Питер)
- Мне хотелось, чтобы ты научился рисовать, сынок. (Джордж Хедли, отец Венди и Питера)
- Зачем? Достаточно смотреть, слушать и обонять! Других стоящих занятий нет. (Питер)
Когда чувствуешь себя хреново, у этого состояния есть одно преимущество: ты его тут же узнаешь у других.
Тебе нельзя падать духом. Запомни свои ощущения. Злость и гнев – плохие учителя, но тебе они помогут.
Принцип «дайте мне то самое, только другое» испокон веков лежал в основе всех повествований. Для наших современников важно лишь то, какую жизнь мы вдыхаем в старые сказки, как рассказываем их на современный лад и заставляем звучать по-новому.
Завоевать можно любую женщину, но не каждая того стоит.
Каждая свекровь, когда-то была невесткой.
Страх обычно сопутствует воображению. Это как бы плата за воображение.
— Двэйн, — просипел он. — Как ты ещё жив?
— Что?!
— Как ты, обучая её, ещё жив? — чуть пространнее пояснил огневик. — При твоём характере тебя уже давно должны были превратить в кучку пепла.
- Ха! Ты спрашиваешь меня о моей вере. Ну что ж- я верю в то, что ничто не может возникнуть из ничего без Божественного вмешательства.
Когда выехали на один из очередных холмов, увидели, что впереди идущие машины останавливались и люди, собравшись в кучу, что-то горячо обсуждали и показывали руками в юго-западном направлении. И мы увидели над горизонтом черную стаю самолетов, идущих в нашу сторону. По характерному прерывистому гулу поняли, что это немецкие двухмоторные бомбардировщики «юнкерсы» и «хейнкели». Вдруг, будто по команде, люди разбежались по своим машинам и стали рассредоточиваться по разным сторонам от дороги. Вражеские самолеты армадой прошли над нами в сторону Сталинграда. Вокруг бомбардировщиков со всех сторон шныряли, как осы, «мессершмитты». Каждый из нас машинально считал, задрав головы, вражеские машины, но сбивались со счета. Прошло их десятков пять-шесть. Четко видны были свастики на крыльях. Через минуту увидели, как один за другим стали разворачиваться самолеты на левое крыло, заходить в пике и в момент выхода от самолетов отделялись черные сигары по несколько штук, которые сначала боком, а затем острием своим шли к земле. Входили в пике и выходили из него строго последовательно, один самолет за другим. Через короткое время увидели на краю горизонта огненные вспышки, затем услыхали звуки глухих взрывов. Самолеты, сбросив смертоносный груз, собрались и в сопровождении истребителей ушли в западном направлении. Не было заметно, чтобы что-то расстроило их ряды. За горизонтом вырастали вверх и вширь клубы черного и белого дыма. Мы все стояли, потрясенные увиденным.Долго не могли выйти из оцепенения.— Это же Сталинград бомбили, — тихо произнес старшина Кругляков, — такая армада прошла, и никто их не тронул.— Сила-то какая, — сокрушался водитель. — Даже на пукалки не обращали внимания. Наши даже не сумели рассеять их.— Горит Сталинград. Где же наши силы, где самолеты?— Едем к своим, — поторопил я.И в это время вновь услышали знакомый зловещий прерывистый гул моторов и увидели новую черную стаю вражеских бомбардировщиков, идущих на Сталинград в сопровождении «мессершмитгов». Эта армада была не меньше предыдущей. И вновь шла на город. На этот раз не все вражеские самолеты ушли. Несколько дымовых шлейфов врезались в землю. Расстроен был их строй. Еще больше и шире разрастались клубы дыма и охватывали все большую площадь. Город горел.Было 17 часов пополудни. Началась бомбежка Сталинграда более получаса назад, где-то в 16.20–16.30, 23 августа 1942 года. Это — время и дата начала варварского разрушения Сталинграда. И до этого были налеты на город, единичные взрывы бомб в разных его районах, разрушались и загорались отдельные дома, горели нефтехранилища у правого берега Волги. Но стоял белокаменный многоэтажный в центре город с дымящими заводскими трубами вперемежку с зелеными участками и более обширными зелеными массивами и одноэтажными домами по периферии, живший трудовыми буднями.В небе вспыхивали короткими хлопками разрывы зенитных снарядов. Во вражеский строй врывались наши истребители. Единичные неприятельские самолеты выбивались из стаи и назад не возвращались. Но большая часть их уходила, чтобы вновь вернуться. Каждые тридцать-сорок минут заходила новая армада немецких бомбардировщиков, сбрасывая бомбы на город. И вновь уходили на запад. Мы, ошеломленные, продолжали свой путь на юго-запад — в Зеты.Сделали привал под Ивановкой. Каждый из нас молчал, переживал увиденное. Нас обуял страх. Да, страх перед будущим, за свою судьбу, страх за Родину. Пожалуй, личное не так уж выпячивалось. Не думалось ни о смерти, ни о жизни. О родных думы были, о стране в целом. Что же будет? Откуда у врага такие большие силы? Откуда столько самолетов? Лавина за лавиной. Уничтожает Сталинград, значит, рассчитывает и дойти до него. Ни одной бомбы по пути к городу не сбросил. Но и войска наши так не оставит. Будет их теснить, уничтожать. Пока «планомерно» отходим, но дальше отступать некуда. Предстоит невиданное сражение, свидетелями и участниками которого быть нам, мне. Хватит ли сил выстоять? Должны, может быть и наверняка, ценой жизни каждого из нас, оказавшегося на этом фронте. И мне, пока жив, выпало быть свидетелем большого исторического события. Увижу ли все это?
Нельзя так рисковать!
— Ты что, моя мамочка? — прищурился я.
— Нет, я твой брат.