Жизнь носит эпизодический характер. Некий период моей жизни подходит к концу. Настало время двигаться дальше.
Человек без книги слеп.
Люди не понимали, что истинная близость не включала в себя половой связи, к которой могли прибегать даже незнакомцы, совершенно чуждые друг другу люди, - близость включала в себя многочасовые беседы о самом важном в жизни того или другого человека.
Надеюсь, ты помнишь, что не бывает двух одинаковых историй любви. Каждая разыгрывается по собственным правилам. В каждой есть свои взлеты и падения, свои печали и радости. Не бывает идеальной истории, как не бывает идеальных мужчин и женщин.
Ни он, ни забракованный по всем статьям Тишка, ни Апрель, ни дядя Коля, может быть, и не думали тогда, в первые дни большой войны, что им-то и суждено будет вместе с бабами и ребятней взвалить на свои плечи всю безмерную тяжесть тыловых забот и нести ее все бесконечно долгих четыре года.
Либо во лжи увязну, либо из окна вылечу - тут уж выбирать не приходится.
ОБРАЗОМ – Простите, что отвлекаю, но вы не подскажете, где мне найти «Пособие по воспитанию отпрысков королевской крови, собственноручно записанное матерью одного из таких отпрысков»? Помнится, этот трактат еще в мои времена пожертвовала библиотеке Принсфорда Ее Величество королева Мессалина. Господин Буковец вздохнул, коротко взглянул на рогатого гостя и снова уткнулся в справочник. – Третий ряд, пятнадцатый стеллаж, четвертая полка сверху. Между «Церемониями и обрядами погребения особ королевской крови» и «Поваренной книгой Безумной Вероники». Кто-нибудь непосвященный мог бы углядеть в этом ответе свидетельство непрофессионализма господина Буковеца, его небрежного отношения к расстановке книг. Но непосвященных в Потерии, да и во всем Затерянном королевстве не было. Все знали, что он лучший из лучших. Вообще-то господин Буковец втайне гордился своей системой организации библиотечного фонда, им
You’d think people would be wary of spilling to a writer. You’d think they’d know that we’re essentially birds of carrion, picking over the corpses of dead affairs and forgotten arguments to recycle them in our work—zombie reincarnations of their former selves, stitched into a macabre new patchwork of our own devising.
- У меня есть для тебя еще одно словечко: венчик для яиц.
Я тряхнула головой и тихо ответила, маскируя свои слова шумным дыханием.
- Идиот. Венчиком для яиц и захочешь не убьешь. И вообще "венчик для яиц" - это три слова, а не одно.
Недеяние не есть небытие. Хотя многие придерживаются прямо противоположного мнения...
Ну раз уж нельзя изменить женщину, с которой спишь, почему бы не изменить спальню...
Если ложь слишком велика, но притом умна, ей поверят, не приняв во внимание размеры, а вот если глупа - посмеются, не вняв и крупицам правды.
Бедняки живут одним днём, так ведь? Не в силах управлять обстоятельствами своей жизни, они учатся избегать лишних тревог, не заглядывая в будущее.
"Первое время я не мог понять, о каких именно завистниках идет речь. Кто все эти таинственные незнакомцы, которые попытаются вместо меня прожить мою судьбу?
Со временем постепенно стало приходить понимание, что Ангелы, предупреждали меня, имели в виду все-таки саму Любовь Панову.
Она так рьяно, не жалея сил, пыталась влезть в книги, что это не оставляло никаких сомнений в ее намерениях.
Когда я впервые услышал о том, что, оказывается, Любовь Панова просто диктует мне книги, а в мои обязанности входит лишь обработка ее текста, то сильно удивился.
Тогда я просто пришел к ней, достал диктофон (я записываю все наши беседы) и сказал:
— Давай, диктуй книгу.
Она покрутила монеткой по зеркалу и растеряно сказала:
— Ангелы говорят — никто ничего диктовать не будет. Нет вопросов — нет ответов.
— То есть книги просто так не диктуются?
— Нет.
Ренат Гарифзянов "Откровения Ангелов-Хранителей. Знакомство с новым медиумом"
Что отличает людей от животных - это желание человечества оставить после себя след; люди с незапамятных времен из кожи вон лезут, чтобы коснуться вечности, хотя это. невозможно.
...любовь реанимации не поддается.
Чтобы полюбить по-настоящему, нужно окончательно в ком-то разочароваться, а потом вновь очароваться. Йозеф Эметс, венгерский философ
Нам свойственно злиться, если от нас требуют неизвестно чего, еще и довольно эмоционально. Представь, что приходит к тебе твой мужчина с трагическим лицом. Садится напротив. Сначала пару раз тягостно вздыхает, отводит глаза и долго смотрит в никуда. А потом, набрав побольше воздуха, начинает пространный монолог о том, как сильно он страдает от того, что ты не любишь высшую математику. И ты обязана ее полюбить. Потому что, если ты этого не сделаешь, между вами вообще ничего общего не останется. На середине монолога, в худшем варианте сценария, он начинает плакать, громко всхлипывать и обвинять тебя в том, что ты отвратительная женщина, коль не хочешь разделить с ним любовь к интегралам и дифференциальным уравнениям. Твои чувства? Если с собственными границами все хорошо – раздражение и желание немедленно все это прекратить. Что и приведет, скорее всего, к пассажу из серии: «Милый, не выноси мне мозг, люби свою математику сколько влезет, а меня не трогай».Все то же самое происходит с твоим мужчиной, когда он слышит что-то абстрактное про «мне не хватает внимания», «я не чувствую, что ты меня любишь», «мне неспокойно» и так далее. А причина этого кроется в тотальной разнице воспитания мальчиков и девочек и некоторых вещах из чувственной сферы, которые тебе могут казаться очевидными, а для него – птичий язык.
Одна из моих идей, которую я вынашиваю уже много лет, может оказаться правильной, а именно — что мышление это двигательный процесс.
Если вы прерываете беременность на позднем сроке в России, вы ложитесь в больницу минимум на неделю, а скорее на две. И никто: ни муж, ни мама, ни сестра, ни подруга – никто не сможет быть рядом с вами ночью. И днем тоже вряд ли. Ни за какие деньги. И конечно, вам не предложат сходить в кафе – да и вам не придет это в голову. Если вы легли в больницу, чтобы убить неродившееся дитя, то ваш долг – страдать. И физически, и морально. Сдвинутые кровати, посиделки в кафе, психологи, детективы на английском, любые способы хотя бы на короткое время облегчить душевную боль – это все от лукавого, так же как и эпидуральная анестезия. Так думают в России медсестры. Так думают врачи. Так думают чиновники. Так думают тетки в социальных сетях. И, что самое интересное, так думаю даже я. То есть не то чтобы думаю – но чувствую. Перспектива сдвинуть больничные кровати меня смущает. И кафе тоже. И эпидуралка. И библиотека. Не слишком ли это будет комфортно? Не слишком ли это подло – по отношению к тому, от кого меня здесь избавят?..Но здесь так думать не принято. Здесь принято снимать боль – и душевную, и физическую – всеми доступными способами. И когда на следующий день, уже в родах, я попытаюсь отказаться от эпидуралки, врач сначала скажет мне, что эпидуралка автоматически включена в стоимость и доплачивать за нее не надо, а когда я отвечу, что дело совсем не в деньгах, он произнесет фразу, которая для него будет всего лишь общим местом, а для меня – откровением: There is no reason why you should be in pain. У вас нет никакой причины терпеть боль.Собственно, именно эта фраза, произносимая автоматически, как нечто само собой разумеющееся, а вовсе не уровень медицины и не качество платных и бесплатных услуг, составляет главное различие между клиникой “Шарите” и инфекционной больницей на Соколиной Горе. Между всеми клиниками Европы и всеми больницами России. Между всеми медсестрами, врачами, чиновниками, тетками и дядьками Европы и России. Просто одни уверены, что нет причин терпеть боль. А другие уверены, что боль – это норма.
Возможность проявить себя, активная жизнь, четкие цели – все это очень молодит.
Мозг не создан для того, чтобы поддерживать ощущение опьянения, которое дает новый роман. Даже самые великие любовные истории сводятся в конечном итоге к кастрюлям и сковородкам.
Ты цепляешься за призрак. Отпусти его.
... порок, как и война, остается самым жирным удобрением для алчной сволочи любого народа.
У шотландцев и квебекцев было много общего. И тех и других покорили англичане. И те и другие сумели сохранить свой язык и культуру, хотя шансы на это были невелики. У тех и у других имелись националистические устремления.