«Ира, не забывай вовремя закрыть рот с той стороны! Недосказанность позволяет досочинить твоему собеседнику нужную для тебя концовку!»
А чего хочу я?
Поднимаюсь и сижу, обхватив голову руками.
В какой момент моя жизнь превратилась в игру, правил которой я не знаю? В какой?
— Я насмотрелся на волков. И на их жертв тоже, — продолжал старый сплавщик. — Хочешь знать, что такое поцелуй волка? Это когда волк разрывает тебе горло. А если за тобой гонится целая стая, ты вынужден поминутно оглядываться назад. И всегда будет кто-то, готовый вцепиться тебе в горло. Поцелуи волков — это тебе не собачьи лизания!
– Может быть, мыши? — осторожно предположила я.— Я не позволю своей невесте жить в одной комнате с грызунами! — воскликнул воинственно настроенный Балуа и, одним прыжком оказавшись у шкафа, открыл створки.Дальше последовала немая сцена… Я, во избежание обморока от столь ярких эмоций, присела в кресло, схватившись за голову. Феня вжался в заднюю стенку шкафа, лепеча что-то наподобие: «Это не то, что вы думаете, честно». И Балуа, переводящий полный ярости и недоумения взгляд с феникса на меня.Как раз в тот момент, когда сверлящий взгляд Нила был занят мной, Феня рванулся и выскочил из шкафа. Балуа на отсутствие реакции не жаловался и с силой схватил парня за шкирку. Но Феня не собирался останавливаться, а потому продолжал бежать, оставив в руках главного инквизитора Крамиила белый пушистый халат. — Лея! — орал Балуа. — Что здесь происходит?!Голый феникс скрылся за дверью ванной комнаты, и я открыла зажмуренные глаза.— Я же говорила, что нельзя без разрешения входить в чужие покои, — пробубнила я, стараясь не смотреть на Балуа.
Я повторяю, вам этого не понять, дамы с туго набитым кошельком и кучей нарядов. Вы не представляете себе, что это такое - жить с вечной мечтой о красивых вещах, голодать восемь месяцев подряд, чтобы иметь пурпурное платье к празднику. И не все ли равно, что идет дождь, град, снег, ревет ветер и бушует циклон?
У Мэйды не было зонтика, не было калош. У нее было пурпурное платье, и в нем она вышла на улицу. Пусть развоевалась стихия! Изголодавшееся сердце должно иметь крупицу счастья хоть раз в год.
– Женщина, двадцать два года. Головные боли на протяжении трех месяцев. Зрачки одинаковые и…
– Нет-нет, погодите. Чем она зарабатывает на жизнь?
Ординатор и пациентка обменялись парой слов.
– Она отстаивает в суде интересы жертв пыток, сэр.
– Что? Это со времен восстания маоистов?
– Так точно, сэр.
– А работа ей нравится?
Работа ее вполне устраивала. Я поинтересовался, получила ли она какое-нибудь специальное образование.
– Да, – последовал ответ.
– И сколько она училась?
– Пять дней.
Если подумать, то все мы – часть чего-то большего. Семьи, группы друзей, коллектива сотрудников, религиозных единомышленников. Это наша насущная необходимость.
В Папанове не было ничего от знаменитого артиста. Будучи очень известным и узнаваемым, он тяготился своей известностью и чуждался всего, что ее подчеркивало бы. Скрывался за темными очками и невзрачной одеждой. Не было в нем ничего показного. Александр Прошкин, режиссер фильма «Холодное лето пятьдесят третьего», вспоминал, что Папанов, в отличие от других людей, не афишировал свою интеллигентность, и сквозь наружную его простоватость вдруг прорывалась то цитата из Тютчева, то еще что-либо подобное…
Возможно, он по-своему даже любил ее, настолько, насколько нетерпеливая молодость может любить сварливую старость.
– Вы забываетесь, Лыпсе, – снова поднялся Красницкий, – господин Никандров совершил акт высокого гражданского мужества – он бежал от рабства Совдепии, он покинул самое дорогое, что у человека есть, – родину. – А зачем же ее покидать? Не нравится, что происходит на родине, – сражайся с этим! Бежать всегда легче.
Все они его злили. Малолетки, считающие, что гробить еще не начавшуюся толком жизнь выпивкой и травкой, — это круто. Их родители, бывшие когда-то такими же идиотами, а после, спарившись и наплодив себе подобных, отчего-то возомнили себя лучше других. Добропорядочные, мать их, граждане!
Никто ничего не забывает на самом деле, хотя может и притвориться, что забыл, если это удобно. У воспоминаний свои законы. Печальные — даже с течением времени вызывают боль, а счастливые — невозможно возродить, испытывая тот же радостный подъем. Воспоминания всегда окрашены грустью. Как это несправедливо! Время и к печали и к радости добавляет боль.
Оказывается,очень много значит,что ты-не ходячее разочарование и источник неудовольствия,досады и горьких сожалений.
Жить-то лучше, плохая жизнь лучше хорошей смерти.
– У вас есть тайна, – сказала она. – А у кого нет?
– Он попросил меня вчера вечером.
Но кажется, он хочет, чтобы это происходило не так быстро.
Дьявол резко повернулся к ней.
– Попросил сделать что?
В отблесках свечи ее волосы отливали медью. Она улыбалась ему, подняв к нему лицо.
– Выйти за него замуж. Это и правда не стоило мне никакого труда. Он представился, сказал, что будет рад жениться на мне. Что он как раз вышел на брачную ярмарку в поисках жены, а я… как это он выразился? О, ужасно романтично. – Дьявол стиснул зубы, пока она вспоминала слова, сухие как песок, и наконец вспомнила их. – А, да. Я подвернулась как раз в нужное время.
Боже праведный. Эвана, конечно, нельзя назвать блестящим мастером слова, но это особенно паршиво, даже для него. И доказывает, что у герцога тоже есть план. Что означает – возможно, в конечном итоге просьба Фелисити Фэрклот не такая уж плохая идея.
– В самом деле, ужасно романтично, – согласился он.
Вперед, господа дознаватели. Утопим этот вшивый городишко в законе и справедливости. (Альк, при спасении лекаря)
В этом и заключалась суть современного сованского суда: он представлял собой театральное представление, драматичную и напыщенную игру законных представителей, лицедейство.
Главное - чтобы кожный шов был как можно менее заметным. Все, что ты делал внутри, - неважно. Тетеньки, если выживают, любят косметические швы.
Еще у двери мой мозг сел в вагончик дальнего следования, сказал: «Прощай, хозяйка, в таких условиях я не работаю» и все оставшееся время в ответ на мои призывы напоминает о себе только увлеченным «ту-ту».
Приятно иметь мелкие цели, которых легко достичь.
Некоторые в упор не замечают собственного счастья. Приходится их направлять и оберегать от ошибок.
Троица мрачно переглянулась.
– И что вы хотите? – прошипел сосед Томаса. – Денежную компенсацию?
Я аж встрепенулась, но порыв души был сбит строгим взглядом боевого ведьмака.
– Нет уж, – покачал головой Томас. – Мы возьмем моральную. То есть оральную.
— Габриель остался доволен? Говорил что-нибудь про мой долг? Надеюсь, я теперь прощен?
Это было слишком, даже для него. Я терпела всё это время, я терпела и пыталась стать той примерной дочерью, которой можно гордиться, которую наконец-то можно заметить и похвалить. Безупречное поведение, пусть не самые безукоризненные баллы, но всё же высокие настолько, насколько это было возможно. Я учувствовала в разных олимпиадах и чего они мне стоили, когда я приходила на них. Вокруг столько незнакомых людей, меня всю трясло от страха, да так, что даже кровь из носа временами шла. Я занимала призовые места, приносила домой грамоты в надежде, что папа похвалит меня, но сталкивалась лишь с полным безразличием. Это всё пустяки, которые если невозможно забыть, то можно хотя бы смириться. Но это… Эти вопросы. Чаша моего терпения переполнилась окончательно.
«Зато теперь я знаю, почему она полюбила Ника. Кира вообще любит животных. А Ник — козел. Это тоже животное. Парнокопытное.»