— Это неплохая страна. Сюда приезжает много гостей. Они зарабатывают деньги, хорошо живут — и всё равно критикуют всё вокруг. Один восхищается Англией. Другой — Францией. Третий — Америкой. Но кто же будет восхищаться Румынией? Никто. Она всего лишь дойная корова.
Прошло пять, десять, пятнадцать лет, прежде чем я согласилась. Пит так сильно хотел детей. Когда я почувствовала, как она зашевелилась во мне, меня охватил страх – такой сильный, что его усмирила только радость оттого, что я держу на руках дочку. Мальчика я носила легче, но не намного.
Любые дела рано или поздно заканчиваются. А личная жизнь остается.
Вроде как дурной тон пить в одиночестве, а если есть второй бокал, то ты как будто ждешь кого-то
— А вы… знакомы с Варварой Андреевной? — жалобно спросил шеф и улыбнулся заискивающе. Варвара понятия не имела, что он знает ее отчество.
— Мы с Варварой Андреевной знакомы очень хорошо, — объявил Иван. Каменнолицый неслышно приблизился к Варваре и у нее за спиной распахнул куртку. Неловко оглядываясь, она просунула руки в прохладные рукава.
— Пока, Альберт Анатолич, — попрощался Иван и не протянул руки.
Оскорбительно-насмешливым взглядом он, наконец, оценил молочно-жемчужную Иларию и ногасто-сумочную Владиславу.
— Цветник у тебя изумительный. И декорации ничего. Жаль, что я раньше не знал. Аксюте я позвоню.
Ехал обычно очень быстро, между грандиозных гор, вдоль величественного фьорда, в зловещей вечерней тьме – зимой и в красивом вечернем свете – летом. Смотрел на острова во фьорде, на одинокую скалу, Старуху, – она по-прежнему возвышалась у острова Драунгей, хотя другая скала, Старик, уже давно исчезла в водах фьорда.
– И что вы предлагаете, магистр? – уточнил ректор.
– Придворному алхимику в реальности Тамилия требуется помощник. Кира вполне подходит на эту роль. У нее отличные знания по алхимии. Кроме того, его величество в данный момент пишет книгу. Кому, как не Золотовой, ехать во дворец?
– Боги, храните короля! – содрогнулся глава школы.
– Поддерживаю, господин ректор! – горячо воскликнул декан Аррон. – Эту мелкую ррыгру нельзя туда пускать, если мы не хотим потом оплачивать ремонт королевского дворца. А уж про его величество я вообще молчу. Он мужчина немолодой, у него слабое сердце. Пусть пишет свои мемуары под присмотром какой-нибудь менее активной жирафы.
Все-таки жизнь - один большой парадокс.
Ничего нет реального и вечного, кроме доброты, сердечной человеческой доброты. Всё остальное преходяще, как сон.
— Ну до чего же вы непонятливая! Скажи кому, так не поверят, — продолжала Эмеренц. — Никак не втолкуешь вам. Думаете, жизнь вечно будет продолжаться и всегда возле вас будет, кто и сготовит вам, и уберет? И еды всегда будет вдосталь, и бумаги, которую можно марать, и любящий хозяин рядом? Так и будете жить-поживать, другого горя не зная, кроме разве того, что в газете поругают? Несладко, конечно, когда тебя честят. Только зачем тогда такое подлое ремесло выбирать?.. Любой прохиндей может помоями облить. Не знаю уж, чем вы себе известность заработали, только не умом. В людях совсем не разбираетесь. И Полетт проглядели, даром что вместе кофе пили. Вот я — знаю людей.
...жизнь - это гигантская лотерея, в которой явными становятся только выигрыши.
Угву охотно пожалел бы ее убитого друга, будь тот обычным человеком, но ведь он политик, а политики – не как все люди. Угву читал о них в «Дейли тайме» – они нанимали бандитов, чтобы те избивали их противников, они покупали на государственные деньги землю и дома, заказывали партиями длинные американские машины, подкупали на выборах женщин, и те набивали под платья фальшивые бюллетени, чтобы сойти за беременных. Сливая воду из-под вареной фасоли, Угву всякий раз думал: раковина скользкая, как политик.
Я верю во всё, что могу себе представить, Петер. В волшебников, в Господа Бога, в дьявола, в привидения... в летающие тарелки... Раз человеческий мозг может всё это вообразить, значит, всё это где-то существует, иначе зачем бы мозгу такая способность?
Один из способов избежать осложнений — не рисковать совсем.
Мир как будто выдержал бой не на жизнь, а на смерть, и теперь приходил в себя и дышал с осторожностью.
У меня были друзья, на которых можно положиться. Лучших из них сейчас уже нет. Они всегда уходят очень быстро. А других и не стоит называть друзьями…
Что бы я ни выбрала – мне с этим жить дальше. Поэтому надо сделать такой выбор, чтобы потом не жалеть. Чтобы идти вперед и никогда больше не оглядываться.
Связей, денег и статуса тоже нет. Даже полторы тысячи друзей «Вконтакте» здесь не помогут.
Очень заботливые родители выглядят в глазах своих детей дураками, ибо превратили себя в кухарок, прачек и слесарей-сантехников для своих детей. Да еще и отдают им самое лучшее.
Когда черную злобу затаивает обычная женщина, это может привести к брому в супе, поцарапанной машине, огромным тратам по кредитке и лающе-сварливому разводу. Когда черную злобу затаивает Пасифая, родная сестра волшебницы Цирцеи и тетка волшебницы Медеи — женщин, отвергающих «Домострой» и ведическую женственность, ради серной кислоты и расчленения мужчин ножовкой, выходит все намного интересней.
С того самого момента, как я, уже будучи сиротой, переступила порог пансиона, накрепко поняла одну истину: молчание — золото. Если за тобой нет влиятельного родителя, способного купить любовь окружающих, то от конфликтов лучше уходить.
- Нийр Редьярд! - якобы удивленно воскликнула она. - Что привело вас сюда?
"Желание послушать игру на волынке, - хмыкнула я про себя. - Всякому известно, что в библиотеку приходят именно за этим".
Страх — не лучшее подспорье для принятия решений. И больше я не собиралась поддаваться ему.
— Вытри кровь с глаза! Так и будешь народ кровавой мордой пугать?
Так. Если после такой любви и ласки Ас вздумает меня взревновать — не только в живот кулаком дам, но ещё и по лбу стукну!
— Закрывать глаза на то, что не укладывается в свое представление о мире, не значит быть реалистом. Реальность… она разная