К тому же если женщина сознательно красить волосы в рыжий цвет, то она и сознательно выбирает для себя роль шлюхи.
Я возвращался домой полями. Была самая середина лета. Луга убрали и только что собирались косить рожь.
Есть прелестный подбор цветов этого времени года: красные, белые, розовые, душистые, пушистые кашки; наглые маргаритки; молочно-белые с ярко-желтой серединой «любишь-не-любишь» с своей прелой пряной вонью; желтая сурепка с своим медовым запахом; высоко стоящие лиловые и белые тюльпановидные колокольчики; ползучие горошки; желтые, красные, розовые, лиловые, аккуратные скабиозы; с чуть розовым пухом и чуть слышным приятным запахом подорожник; васильки, ярко-синие на солнце и в молодости и голубые и краснеющие вечером и под старость; и нежные, с миндальным запахом, тотчас же вянущие, цветы повилики.
Я набрал большой букет разных цветов и шел домой, когда заметил в канаве чудный малиновый, в полном цвету, репей того сорта, который у нас называется «татарином» и который старательно окашивают, а когда он нечаянно скошен, выкидывают из сена покосники, чтобы не колоть на него рук, Мне вздумалось сорвать этот репей и положить его в середину букета. Я слез в канаву и, согнав впившегося в середину цветка и сладко и вяло заснувшего там мохнатого шмеля, принялся срывать цветок. Но это было очень трудно: мало того что стебель кололся со всех сторон, даже через платок, которым я завернул руку, — он был так страшно крепок, что я бился с ним минут пять, по одному разрывая волокна. Когда я, наконец, оторвал цветок, стебель уже был весь в лохмотьях, да и цветок уже не казался так свеж и красив. Кроме того, он по своей грубости и аляповатости не подходил к нежным цветам букета. Я пожалел, что напрасно погубил цветок, который был хорош в своем месте, и бросил его. «Какая, однако, энергия и сила жизни, — подумал я, вспоминая те усилия, с которыми я отрывал цветок. — Как он усиленно защищал и дорого продал свою жизнь».
Дорога к дому шла паровым, только что вспаханным черноземным полем. Я шел наизволок по пыльной черноземной дороге. Вспаханное поле было помещичье, очень большое, так что с обеих сторон дороги и вперед в гору ничего не было видно, кроме черного, ровно взборожденного, еще не скороженного пара. Пахота была хорошая, и нигде по полю не виднелось ни одного растения, ни одной травки, — все было черно. «Экое разрушительное, жестокое существо человек, сколько уничтожил разнообразных живых существ, растений для поддержания своей жизни», — думал я, невольно отыскивая чего-нибудь живого среди этого мертвого черного поля. Впереди меня, вправо от дороги, виднелся какой-то кустик. Когда я подошел ближе, я узнал в кустике такого же «татарина», которого цветок я напрасно сорвал и бросил.
Куст «татарина» состоял их трех отростков. Один был оторван, и, как отрубленная рука, торчал остаток ветки. На других двух было на каждом по цветку. Цветки эти когда-то были красные, теперь же были черные. Один стебель был сломан, и половина его, с грязным цветком на конце, висела книзу; другой, хотя и вымазанный черноземной грязью, все еще торчал кверху. Видно было, что весь кустик был переехан колесом и уже после поднялся и потому стоял боком, но все-таки стоял. Точно вырвали у него кусок тела, вывернули внутренности, оторвали руку, выкололи глаз. Но он все стоит и не сдается человеку, уничтожившему всех его братии кругом его.
«Экая энергия! — подумал я. — Все победил человек, миллионы трав уничтожил, а этот все не сдается».
Если вы относитесь к инвестициям как к творчеству – у вас в руках ключ к радости и счастью. Если бизнес для вас становится увлекательной игрой, страх отступает.
Сомневаться в силе креста и молитвы? Здесь таких дураков нет, а то ведь и крестом по маковке могут отвесить.
...сытый мужчина спокоен, уравновешен и не склонен к агрессии...Не говоря уже о том, что кровь его приливает к желудку, а в голове и иных местах не остаётся места для всякого рода дурных мыслей.
Может, этот мир не такое уж и мрачное место? Может, она – мой свет?
Жертвами убийц недаром становятся девушки и дети: злодеи бьют по самому больному месту, по самым беззащитным и любимым близким, чья ужасная смерть ломает даже сильных духом мужчин.
— Но я не она!
Оборотень долго смотрел на меня, потом горько усмехнулся и кивнул:
— Все верно. Бри не ты. И Инесс не ты. И Марго не ты, — потом поднялся: — Иди спать, Люция!
Разве возможно чувствовать ласку его поцелуя, когда он даже не прикоснулся ко мне?
В следующее мгновение я с искренним изумлением услышала несколько ругательных фраз, которые поспешила тут же вписать в свой блокнот – такие перлы нужно коллекционировать! И пока увлеченно записывала, морда уже совсем не поэтично пообещал магу оторвать его… тут я снова взялась записывать… и запихнуть ему… это тоже пошло под запись.
— Это неплохая страна. Сюда приезжает много гостей. Они зарабатывают деньги, хорошо живут — и всё равно критикуют всё вокруг. Один восхищается Англией. Другой — Францией. Третий — Америкой. Но кто же будет восхищаться Румынией? Никто. Она всего лишь дойная корова.
Прошло пять, десять, пятнадцать лет, прежде чем я согласилась. Пит так сильно хотел детей. Когда я почувствовала, как она зашевелилась во мне, меня охватил страх – такой сильный, что его усмирила только радость оттого, что я держу на руках дочку. Мальчика я носила легче, но не намного.
Вроде как дурной тон пить в одиночестве, а если есть второй бокал, то ты как будто ждешь кого-то
Мужчины любят женщин, женщины любят детей, дети любят хомяков , а хомяки никого не любят.
— А вы… знакомы с Варварой Андреевной? — жалобно спросил шеф и улыбнулся заискивающе. Варвара понятия не имела, что он знает ее отчество.
— Мы с Варварой Андреевной знакомы очень хорошо, — объявил Иван. Каменнолицый неслышно приблизился к Варваре и у нее за спиной распахнул куртку. Неловко оглядываясь, она просунула руки в прохладные рукава.
— Пока, Альберт Анатолич, — попрощался Иван и не протянул руки.
Оскорбительно-насмешливым взглядом он, наконец, оценил молочно-жемчужную Иларию и ногасто-сумочную Владиславу.
— Цветник у тебя изумительный. И декорации ничего. Жаль, что я раньше не знал. Аксюте я позвоню.
... берём быка за рога и трясём из него всё, что можно и чуточку того, что нельзя.
Ехал обычно очень быстро, между грандиозных гор, вдоль величественного фьорда, в зловещей вечерней тьме – зимой и в красивом вечернем свете – летом. Смотрел на острова во фьорде, на одинокую скалу, Старуху, – она по-прежнему возвышалась у острова Драунгей, хотя другая скала, Старик, уже давно исчезла в водах фьорда.
– И что вы предлагаете, магистр? – уточнил ректор.
– Придворному алхимику в реальности Тамилия требуется помощник. Кира вполне подходит на эту роль. У нее отличные знания по алхимии. Кроме того, его величество в данный момент пишет книгу. Кому, как не Золотовой, ехать во дворец?
– Боги, храните короля! – содрогнулся глава школы.
– Поддерживаю, господин ректор! – горячо воскликнул декан Аррон. – Эту мелкую ррыгру нельзя туда пускать, если мы не хотим потом оплачивать ремонт королевского дворца. А уж про его величество я вообще молчу. Он мужчина немолодой, у него слабое сердце. Пусть пишет свои мемуары под присмотром какой-нибудь менее активной жирафы.
Все-таки жизнь - один большой парадокс.
Ничего нет реального и вечного, кроме доброты, сердечной человеческой доброты. Всё остальное преходяще, как сон.
— Ну до чего же вы непонятливая! Скажи кому, так не поверят, — продолжала Эмеренц. — Никак не втолкуешь вам. Думаете, жизнь вечно будет продолжаться и всегда возле вас будет, кто и сготовит вам, и уберет? И еды всегда будет вдосталь, и бумаги, которую можно марать, и любящий хозяин рядом? Так и будете жить-поживать, другого горя не зная, кроме разве того, что в газете поругают? Несладко, конечно, когда тебя честят. Только зачем тогда такое подлое ремесло выбирать?.. Любой прохиндей может помоями облить. Не знаю уж, чем вы себе известность заработали, только не умом. В людях совсем не разбираетесь. И Полетт проглядели, даром что вместе кофе пили. Вот я — знаю людей.
...жизнь - это гигантская лотерея, в которой явными становятся только выигрыши.
Угву охотно пожалел бы ее убитого друга, будь тот обычным человеком, но ведь он политик, а политики – не как все люди. Угву читал о них в «Дейли тайме» – они нанимали бандитов, чтобы те избивали их противников, они покупали на государственные деньги землю и дома, заказывали партиями длинные американские машины, подкупали на выборах женщин, и те набивали под платья фальшивые бюллетени, чтобы сойти за беременных. Сливая воду из-под вареной фасоли, Угву всякий раз думал: раковина скользкая, как политик.
Я верю во всё, что могу себе представить, Петер. В волшебников, в Господа Бога, в дьявола, в привидения... в летающие тарелки... Раз человеческий мозг может всё это вообразить, значит, всё это где-то существует, иначе зачем бы мозгу такая способность?
Один из способов избежать осложнений — не рисковать совсем.