Каждому, понимаешь, хочется показать, будто он лучше других, а так как ум, доброта, честность у нас ни во что не ценятся, то хвалятся друг перед другом одним лишь богатством. И тут уж никакого предела нет. Тщеславие такая вещь: его ничем не насытишь.
Каролина кокетливо хлопнула ресницами. Она виртуозно могла балансировать на грани между "прелесть, какая дурочка!" и "Ужас, что за дура!" и умело этим пользовалась. Тем более, что ни первой, ни второй она не являлась.
... мне кажется, что вся жизнь наша это вот такой Крестовый поход детей.
...
— Нет, нет, подожди. Вот посуди сам: маленький ребёнок чем занят, кроме игр и взросления он накапливает идеалы. А дальше вся жизнь — это стремление к тому что было запланировано в детстве. Нет, не формально, взрослая жизнь ставит, конечно, свои приоритеты и наполнена совсем другими заботами, но в какой-то момент каждый ребёнок понимает, что он повзрослел и вместе с этим стал рабом обстоятельств. Ты понимаешь о чём я?
— Не совсем.
— Ну пока ты маленький то смотришь на будущую взрослую жизнь как на тот корабль, который отвезёт тебя в волшебные земли, где Сам Господь Бог встанет во главе того воинства, в котором ты состоишь и поведёт тебя в бой с врагами света. А когда вырастаешь, понимаешь, что попал в рабство на корабле, который везёт тебя в могилу.
Когда она ходила в них по квартире, туфли обещали удобство. Но все врут. Даже обувь.
Никому не рекомендуется выступать против членов королевской семьи, но тысячу раз не рекомендуется делать это против всей фирмы сразу.
Теперь развод был неминуем. ...
Но теперь меня пугал не сам развод, а возможность простого физического устранения. Никому не позволено безнаказанно выступать против системы. Я осознала это только тогда, когда уже выступила.
— А кто у нас брат?— Иванушка… Проклятый оборотень.— А кем оборачивается?— Козлом… — вздохнула девушка.
Если кто-то по ночам смотрит на небо, это еще не значит, что мы имеем дело с астрономом.
Мой палец останавливается у обручального кольца.
- Оно ужасно сексуальное.
- В самом деле?
- О да. Оно говорит: "Этот мужчина мой".
Лас-Вегас не очень хороший город для психоделических веществ. Реальность сама слишком удолбана.
К тому времени эта информация не представляла для него никакой реальной ценности, хотя напомнила о том, чего ему забывать не следовало: колдовство совсем не обязательно осуществляется посредством таинственных снадобий, известных настоек или магических побрякушек. С помощью хорошо подвешенного языка можно добиться не меньшего эффекта.
...всегда можно было научиться летать, Нужно было только захотеть.
"... Фигура этой женщины напоминала обледеневшую жердь. На репетициях она вопила, как жеребая кобыла. Врагу своему не пожелаю увидеть ее груди. Страх Божий!.."
Вот ты и не знаешь, что это такое, когда тебя гоняют, как зайца. А получается, раз побежал — значит, виноват. Теперь я ученая — надо отбиваться, если даже их много и тебя бьют. Но бежать нельзя. Тогда я этого не понимала и побежала.
Мать говорила, что Кристофер – чудесное имя, потому что оно обозначает историю о том, как быть добрым и помогать другим. Но я не хочу, чтобы мое имя обозначало историю о том, как быть добрым и помогать другим. Я хочу, чтобы мое имя обозначало меня.
Людей, с которыми тебя ничего не связывало, легко забыть. Лица расплываются, словно нарисованные акварельной краской, а с именами и того хуже.
"Вечный страх, - подумал падре. - Хочешь подчинить себе человека - заставь его испытать страх".
«Не все хотят быть крысами. Некоторым просто не повезло родиться в канаве».
...В сравнении с материнством отцовство штука довольно абстрактная.
Чувственное восприятие – это как дорога с односторонним движением.
— Для тебя карма, — сказал он, — для меня дхарма, а на самом деле один хрен. Пустота. Да и ее на самом деле нету.
"Живи настоящим, чтобы быть счастливым сейчас. Думай о будущем, чтобы встретить новое счастье. Не забывай о прошлом, чтобы знать, что был счастлив и раньше."
Наверное, суть историй в том, что они создают эффект присутствия.
Я могу рассмотреть то, чего никогда не видел. Я могу наделить лицами горе и любовь, жалость и Бога. Я могу быть храбрым. Я могу снова заставить себя чувствовать.
Решающая точка в становлении Джильо — сцена, где он под видом Капитана Панталоне импровизирует на Корсо сцену, в которой отвергает любовь Брамбиллы. Обретя способность порвать с собой и с любимым образом, Джильо возвращает себе и самоуважение, и любовь принцессы. Представ перед Брамбиллой в гротескном наряде, он наконец находит свою подлинную родину. Он наконец и полностью чувствует себя подлинным Джильо, не теряет натуры принца и вместе с тем выступает самым потешным из Капитанов Панталоне: троими в одном лице. Точно так же Джачинта становится одновременно прежней модисткой, Принцессой Брамбиллой и потрясающей Смеральдиной. Для обоих героев времена раздвоенности и разлуки чудом остались позади: их раздельные сны слились в один, сами собой приладились друг к другу их роли. Множественность персонажей в сознании — свидетельство теперь уже не расколотости их «я», но избытка жизненных сил, в единстве которых гармонически сочетаются ирония, воображение (Fantasie) и любовь. Если пройти через самопожертвование и самоосмеяние, то комедия дель арте выступает пространством, где актер ни в чем не поступается своей свободой, — бесплотным миром вечных и неизменных типов, которым необходимо следовать, проявляя при этом всю силу неистощимой изобретательности. Однако «принцип реальности» не поколеблен: в конце, как и в начале повествования мы оказываемся в комнате, где хозяйничает старая Беатриче, стряпающая сытные макароны. Только теперь это не та жалкая комнатушка, какая была в начале: это просторная комната со всеми признаками достойного благополучия... Круг замыкается, мы возвращаемся к началу и присутствуем при воссоединении влюбленных, но это обогащающее возвращение. Их любовь стала больше и глубже, Джачинтауже не просто модистка, а Джильо — не жалкий актеришка. В них пробудилось сознание. Потерянное в испытаниях вернулось сторицей.
Не удивительно, что в прежние времена браки были прочнее. У родителей Шермана и их знакомых всегда было много слуг, они работали с утра допоздна и жили в доме. Так что кто не хотел ссориться при слугах, практически не имел возможности ссориться вообще.
После трех лет в лагере такое понятие, как патриотизм, утратило всякий смысл.