Охваченная страхом девочка не двигается с места, словно вовсе не слышит его. Тут Мариус обращает внимание на обстановку подвала. Он оглядывается, и пусть не сразу, но до него все-таки доходит, что здесь происходило. Ларсен содрогается от омерзения. Он бросает случайный взгляд через дверь в смежную комнату и замечает там ряд неровных полок. Открывшаяся картина заставляет его забыть о девочке и подойти ближе. Полки уставлены каштановыми человечками, мужчинами и женщинами. А еще зверюшками, тоже выполненными из плодов каштана. Большими и маленькими, наивными по исполнению и неприятными на вид. Некоторые из них не закончены, какие-то – деформированы. Фигурок так много, что Мариус даже не в силах с ходу их сосчитать. Он поражается их количеству и разнообразию форм, и вид этих фигурок приводит его в беспокойство, точно они предупреждают об опасности.
Я совсем не понимаю, почему люди считают, что взъерошить кому-то волосы - это верх остроумия. И никогда, наверное, не пойму.
Вот жизнь наша тренерская: целиком от такой соплячки зависит. Так мало детей просто способных к гимнастике, а талантливые — вообще подарок судьбы. Попадётся тебе в руки такой пятилетний бриллиантик — и трясёшься над ним десять лет: как бы вырастить да не сорвать, не погубить при этом…
Когда пишешь роман о взрослых, точно знаешь, где остановиться, — на свадьбе; но когда пишешь о детях, приходится ставить последнюю точку там, где тебе удобнее.
Я не могу так. Не могу, чтобы ты умер, спасая моего ребёнка. Об этом даже думать невыносимо, — сказал папа.
— Ты серьёзно? Да ведь для меня это, может быть, единственная за всю мою жизнь возможность умереть не просто так, а пожертвовать собой ради кого-то! Я же постоянно об этом думаю. Как бы так умереть, чтобы хоть кому-нибудь была от этого хоть какая-нибудь польза. И тут такой шанс! И польза не просто кому-ни-
будь, а тем, кого я люблю. Ты просто хочешьлишить меня последней возможности сделать доброе дело! Фу на тебя!
Папа засмеялся. И Барух тоже засмеялся. Они обнялись. А потом папа наклонился ко мне, чтобы меня успокоить.
— Алекс, не бойся, — сказал он. — Всё будет хорошо.
На этом спор закончился.
Немцы упростили папе и Баруху задачу. И мне тоже. Никакой селекции не было. К Баруху подошёл хозяин-поляк и шепнул ему на ухо:
«Прикончат всех».
Жизнь — это просто необходимость терпеть.
Когда при тебе есть твой ангел-хранитель, то о нем даже и не думаешь, а вот когда потеряешь его, чувствуешь себя таким одиноким.
В вашей жизни есть всего две вещи, которые доставляют вам радость: серотонин и дофамин.
Хочешь войти в доверие к человеку?
Похвали его. И пожелай чего хорошего.
Вообще война — штука, быстро отучающая от самообмана и пиздостраданий, потому что там ты или хладнокровен, или сдох.
- И долго нам торчать в этой дыре?
- Неделю, - голосом Кролика из старого мультфильма прогундосил пилот и поправив на переносице невидимые очки, добавил: - Не меньше.
Вся жизнь человеческая — ожидание милости, от судьбы или тех, кто ее творит.
Иногда оно и так складывается. Не по любви и страсти, а из желания помочь, поддержать, выручить... и получается не хуже. А часто и лучше, чем у многих.
– Это и называется – бизнес?
– Это называется – плоды перестройки.
От чувства вины люди чего только не придумают, лишь бы не признаваться себе, что это они во всем виноваты.
Правила были следующие: информация - это сила. А сила это власть. Власть, которой нужно не столько подчиняться, сколько уступать, обхаживать и ублажать. Ключом ко всем контрактам был конгрессмен, который устраивал своим крупным спонсорам и сторонникам личные аудиенции с влиятельными федеральными чиновниками. Так было, есть и будет. И вот Том Констебл - Т. Т. в газетах, Том только для друзей и близких - пожелал быть в курсе. Ник удивился, что Констебл явно специально продлевал эту тему. Констебл сам жаждал внимания, возможно, именно поэтому и женился на Джоан и теперь появлялся во всех воскресных обозрениях, рассказывая о печальной судьбе своей второй жены, о том, сколько она отдала, о том, как стала жертвой той самой войны, прекращения которой так упорно добивалась. Разумеется, Джек и Митци, не говоря уже про бедного клоуна Митча, упоминались в этой трагической вакханалии лишь вскользь, но опять же у больших шишек так принято.Никто не возмущался, что это несправедливо. Ни о какой справедливости изначально речи не шло. Если провести ангиологию с техникой, машина работала так, как и было задумано.
Никогда. Страшное слово. Самое страшное из всех слов человеческой речи. Никогда. Слово это сравнимо только со словом «смерть». Смерть — одно большое «никогда». Вечное «никогда», смерть отметает все надежды и возможности. Никаких «может быть» или «а если?». Никогда.
Я никогда не поднимусь на Эверест. Не будет долгих тренировок, медицинских проверок, переездов, гостиниц. Не буду проклинать погоду, скользкие тропы и отвесные уступы. Не будет промежуточных целей, гор больших и маленьких, ничего не будет. Может быть, если повезет, если очень повезет, я когда-нибудь увижу Тибет. Если повезет
Некоторые люди воспринимают чужую удачу как личное оскорбление.
В войне вообще не выигрывают. Все только и делают, что проигрывают, и кто проигрывает последним, просит мира.
Одни только усилия, которые мы прилагаем, чтобы поддерживать жизнь в этом дурацком физическом теле, одни только поиски пищи, готовка, мытье посуды, сохранение тела в тепле, содержание его в чистоте, душ, сон, прогулки, кишечные отправления, вросшие волосы — это прямо-таки непосильный труд.
Моя общественная жизнь значительно ограничена смирительной рубашкой закона.
Чтобы завершить поход, надо просто перестать идти.
Куда бы милостивые провожатые мои Ни повели меня, Пойду я всюду с легким сердцем, И в пыли дорожной за ними не останется следа...
Никогда, внушает телепрограмма, не возбраняется быть чудаком - если только ты норвежец, конечно. Все мы тут загадочные норвежцы. И коль скоро все кругом загадочные, чудачество становится нормой. А вывод из этого такой: никого из нас нельзя называть странным. А нужно называть просто норвежцем.
Многие думают, что, рассказывая истории о прошлом, они сохраняют память. Это правда лишь отчасти. Сохраняется очертание прошлого, его тень, но люди, реальные люди исчезают, разъеденные мифом, точно кислотой, и буковки разбегаются по странице, растащив их плоть и кровь.
Живые остаются в памяти. Мертвецы остаются на бумаге.