– Нет. – Я делаю шаг в сторону, заслоняя свою женщину. – С ней ты говорить не будешь. Сейчас говорим только ты и я.
Я ошибалась, озеро все-таки на втором месте. Этот обеденный стол с самыми близкими людьми за ним и лучшим мужчиной на свете напротив – вот мое любимое место.
Вообще-то мне там и правда не место. Муж меня не бьет. Да, он орет, обзывает, когда зол, бьет бокалы и тарелки, но не меня. Как-то пробил кулаком гипсокартонную стену рядом с моей головой. Угрожал пару раз и еще хватал так сильно, что оставались синяки. Но по-настоящему он меня не бьет.
Хотя вода приятно массирует ноющие мышцы, чувствую я себя неловко. Потрясающая женщина по ту сторону занавески, ее паршивый муж-абьюзер и совершенно неуместный стояк – вот три вещи, меня занимающие, и ни с одной из них я не могу сделать то, чего мне так хочется.
Ее доводы вполне разумны, хотя трясти задницей в баре и влюбиться в сварливого фермера – все-таки разные вещи.
По крайней мере, сегодня у меня выходной. Есть все-таки плюсы в том, что по-дружески спишь с боссом в одной кровати.
Если мы не хотим, чтобы нас застукали, придется делать это грубо, грязно и быстро.
– Прямо как я люблю.
Остин: Смотрю «Счастливые дни» и пью пиво.
Сесиль: Простите, похоже, я ошиблась номером.
Сесиль: Я думала, что пишу Остину, а вам, наверное, лет семьдесят?
Что было бы, если бы он поцеловал меня? Насколько далеко я могла бы зайти в своём безумии? Бесконечно далеко… я бы позволила ему что угодно!
Пожалуйста, будьте осторожнее в следующий раз, Анжелика, — строго сказал Чезаре и отвёл взгляд. — Этот лес может быть опасным
Я никогда никого не любил. Женщины ни черта для меня не значили, пока я не увидел её. И обезумел. Меня сорвало в бездну. Я стал способен на то, чего раньше никогда бы не сделал.
Я влюбилась в них обоих… в дьявольски красивого католического священника, который никогда не сможет быть со мной, которого я никогда не смогу любить открыто, и в странника в капюшоне, лица которого никогда не видела. Я прошу его уйти и не преследовать меня, но он появляется снова и снова. Подбирается всё ближе и ближе. И иногда мне до боли хочется, чтобы он дотронулся до меня…
В искусстве обмана Филин руководствовался одним единственным правилом: „Обманешь меня один раз — твоя вина, обманешь меня дважды — моя“
Говорить правду было намного легче, чем её слушать, как оказалось.
— Запомни — когда мужики играют в свои мужские игры, единственное, что умного может сделать баба — это молчать!
Человеку нужен человек, а если такового рядом нет, то можно и собаку.
«Держи около себя хотя бы одного человека, который может сказать тебе правду в лицо без страха. У него должны быть такие качества, которых никогда не будет у тебя. Ты будешь тянуться к свету, а он не даст упасть тебе во тьму.
- Что вы рисуете? - спросила я. - Записываю даты, - нахмурился Джекаби. - Продолжайте. - Вы пишете на эльфийском? Он отошел от доски и недоуменно взглянул на нее. - Нет. - Тогда это пиктограммы? Что ща символ вы написали? Похож на гуся с соломинкой в клюве. - Это семерка. - О... - Мы оба посмотрели на доску. Я наклонила голову на бок. - Точно, теперь я вижу, кажется.
- Мне сказать им правду? - Вы убили кого-нибудь? - тихо спросил он. - Нет, конечно! - Тогда я не вижу причин лгать.
Жизнь слишком коротка для неразделенной любви.
Мне лучше думается вслух, но с самим собой я предпочитаю лишний раз не говорить. У меня от этого мигрени.
С монстрами все просто, мисс Рук. Они монстры. Но чудовище в костюме? В принципе, это просто злой человек, негодяй, а злой человек куда опаснее.
Ведь правда может загубить любую репутацию.
- Кстати, - заметил Джекаби, - у меня в кабинете стоит банка с надписью "Залог". Если я до вечера не вернусь, принесите ее в участок на Мейсон-стрит, хорошо? Я обычно сижу в первой или во второй камере. Спасибо заранее. Увидимся!
– Семьи здесь у меня нет, мистер Джекаби, поэтому я не вижу лучшего способа провести вечер, чем на службе. – Неужели вы так одиноки? – спросила я. – Неужели у вас совсем никого нет? – Все довольно… сложно, – ответил Чарли. – Мне гораздо удобнее жить одному.