Уверенность в голосе мрасса заинтриговала Зою. Из их недолгого общения она успела сделать вывод, что он - человек слова.
в жизни, оказывается, не важно соответствие каким-то стандартам, и любят не за маленькую ножку, белокурые волосы, или умение чувствовать пятой точкой горошину под сотнями перин.
Птичке надо и полетать, а то ведь не научится.
Это великое искусство . преклониться и не унизиться при этом , признавать собственную слабость , но оставаться хозяином положения. То что подобные вещи происходят , только когда есть серьезные чувства , надеюсь , все понимают.
- И, кстати, не говори что горничная.
- А что мне сказать? У тебя есть подходящая ложь?
- Пожалуй. Скажем, что ты моя девушка.
- Что?
- Неужели я сказал такую удивительную вещь? По-моему- это распространенное клише. В каждом фильме так делают.
- Ну, галлюцинации. Вижу то, чего нет. - Хуже, когда не видишь то, что есть.
Руслан смачно поцеловал девушку в губы и подтолкнул к такси. В этот момент я распахнула дверцу и вышла. Вам когда-нибудь удаляли зубной нерв без наркоза? А мне в этот момент вот так удалили кусок сердца. Ощущения были похожи. Это словно всадить нож и медленно его прокрутить в разные стороны. Мне никогда не было настолько паршиво. На физическом уровне. Словно кожу содрали живьем или подожгли. Я ожидала чего угодно, но только не этого. Наверное, я бы предпочла, чтобы это была любая другая причина, но не такая. Не со мной, не сегодня, не сейчас.
Шутка одного человека может быстро стать призывом к оружию для другого.
"Очень мало" – всяко больше, чем "совсем ничего".
И ты меня когда-нибудь простишь. Это заложено природой в вашу женскую сущность — проявлять гибкость и лояльность, чтобы обеспечить выживание себе и потомству.
- А знаешь, какая птица самая редкая?
- Видимо, феникс, - ответил Принц.
- А вот и нет. Самая редкая птица - гоголь. Она вроде утки. А знаешь почему?
- Почему? - устало спросил Яр-Тур.
- А потому что реку Днепр перелететь не может. Дунай - запросто, Итиль - нечего делать, а Днепр - ну никак. Долетит до середины - и бултых в воду. Оттого и редкая.
Таламир явился на следующий день, весь в засосах и царапинах, провонявший другой женщиной так, что собаки на дворе едва признали. Алаис сжала кулаки, давя исконные женские инстинкты. Таракана – тапком, изменщика – сковородкой!
Не знаю, что вам наплел этот пройдоха, мэтр Жонас, но мы с вами находимся в одной лодке и было бы глупо грести в разные стороны!
В любой непонятной ситуации спасайся сарказмом.
Высокий, здоровенный, подтянутый, на холеном лице кой-какой интеллект временами высвечивается.
– Я не жду от тебя романтики, – сказала я с обидой, убрав руку. Почему-то зацепилась именно за эту фразу, которая показалась унизительной и оскорбительной. Разве я говорила о чем-то подобном? Разве давала понять, что хочу ухаживаний?
– Может, думаешь, что не ждешь, а в душе – ждешь. У тебя внутри живет маленькая романтичная мечтательница, та самая, которую я видел на благотворительном вечере восемь лет назад, которая смотрела на меня с благоговением и мечтала, чтобы я подошел.
— Мужчины, котенок, стараются забыть о среднем возрасте двумя путями. Либо заводя молодую жену. Либо ужасаясь постаревшим одноклассницам. А иногда делая и то, и другое.
Если месть – дитя злости, а изворотливость – сестра жажды жизни, то сейчас в моей душе эти родственницы собрались на срочный семейный совет.
"Она любила его как сына, лишенного ласки и заботы, как старшего брата, который всегда придет на помощь, как возлюбленного, равного которому нет в целом свете".
Ну, здравствуй, реальная жизнь. Я ненадолго отходила.
Она не любила вспоминать, не позволяла себе думать о прошлом, но иногда… очень редко, отпускала память. И тогда они приходили к ней: воспоминания. Дни, минуты, часы, словно сверкающие песчинки в колбе песочных часов, крохотные кусочки ее жизни. Песок — для всего мира. Драгоценности — для нее.
– Есть такая штука – справедливость, – сказал другим, сухим и тяжелым голосом. – И закон. Да, за них отдают жизнь. Иначе они мертвы.
Я уверен, что если мир прекратит потворствовать войнам, голоду и другим бедствиям, все равно останется возможность смущать людей до смерти.
Шестьдесят девять лет — не старость, а, напротив, прекрасная пора, когда перед человеком еще открыты широчайшие возможности и только-только начинает сказываться приобретенный за годы жизни опыт…
странное счастье: наконец научился не брать силой, а ждать, пока дадут сами.