Моя кожа, как древний пергамент, на котором поверх одного текста пишут другой, хранит слои эфемерных прикосновений.
«Помогите». «Пожалуйста». «Нет». Когда так кричат в кино, это кажется фальшью. Когда кричишь ты сам, это кажется фальшью всем, кроме тебя.
Воспоминания о жизни, вернее, о том, что было жизнью, подобны несметным шкатулкам, спрятанным одна в другую.
— Собираетесь до бесконечности позволять вашему советнику принимать решения за вас?
— Нет, — сказал Кай, позволяя себе холодную улыбку. — В конце концов, для этого у меня будет императрица.
Взгляд королевы Левана смягчился, и Кай еле сдержался, чтобы не продолжить. И это будешь не ты.
Только те, кто пытается сделать абсурдное, добиваются невозможного. Мориц Эшер
Иногда искусство можно понять, лишь когда тебе плохо.
Ты вот как: когда сеньора велит одно, а сеньор другое, ты ему скажи «да», а сделай, как она хочет.
Только страсть и имеет значение. Без неё двое живущих вместе могут быть более одиноки, чем поодиночке.
В наши дни студенты только и делают, что жалуются на нищету, на то, как трудно поддерживать беспутный, гедонистический образ жизни.
Когда миловидная женщина входит в дверь, здравый смысл улетучивается в окно.
— Шутишь, да? Плоско шутишь, милочка. Что, сиськи сделала, губы сделала, а на мозги денег не хватило?
— Вы думаете, что такие маленькие сиськи делают, да?
Ой, чует моё сердце, сейчас наступит та самая неминуемая жопа, что снизошла на меня вместе со всеми выданными плюшками.
Легко быть героями и судьями, находясь в безопасности и уюте своих домов, но в смертельной борьбе за жизнь ломаются даже самые сильнейшие.
Этажом ниже лежат раненные в живот, в позвоночник, в голову и с ампутацией обеих рук или ног. В правом крыле - люди с раздробленными челюстями, отравленные газом, раненные в нос, уши и глотку. Левое крыло отведено слепым и раненным в легкие, в таз, в суставы, в почки, в мошонку, в желудок. Лишь здесь видишь наглядно, насколько уязвимо человеческое тело. Двое раненых умирают от столбняка. Их кожа становится серой, тело цепенеет, под конец жизнь теплится, - еще очень долго, - в одних только глазах. У некоторых перебитая рука или нога подвязана на шнурке и висит в воздухе, словно вздернутая на виселице. У других к спинке кровати приделаны растяжки с тяжелыми гирями на конце, которые держат заживающую руку или ногу в напряженном положении. Я вижу людей с распоротыми кишками, в которых постоянно скапливается кал. Писарь показывает мне рентгеновские снимки бедренных, коленных и плечевых суставов, раздробленных на мелкие осколки. Кажется непостижимым, что к этим изодранным в клочья телам приставлены человеческие лица, еще живущие обычной, повседневной жизнью. А ведь это только один лазарет, только одно его отделение! Их сотни тысяч в Германии, сотни тысяч во Франции, сотни тысяч в России. Как же бессмысленно все то, что написано, сделано и передумано людьми, если на свете возможны такие вещи! До какой же степени лжива и никчемна наша тысячелетняя цивилизация, если она даже не смогла предотвратить эти потоки крови, если она допустила, чтобы на свете существовали сотни тысяч таких вот застенков. Лишь в лазарете видишь воочию, что такое война.
Я молод - мне двадцать лет, но все, что я видел в жизни, - это отчаяние, смерть, страх и сплетение нелепейшего бездумного прозябания с безмерными муками. Я вижу, что кто-то натравливает один народ на другой и люди убивают друг друга, в безумном ослеплении покоряясь чужой воле, не ведая, что творят, не зная за собой вины. Я вижу, что лучшие умы человечества изобретают оружие, чтобы продлить этот кошмар, и находят слова, чтобы еще более утонченно оправдать его. И вместе со мной это видят все люди моего возраста, у нас и у них, во всем мире, это переживает все наше
поколение. Что скажут наши отцы, если мы когда-нибудь поднимемся из могил и предстанем перед ними и потребуем отчета? Чего им ждать от нас, если мы доживем до того дня, когда не будет войны? Долгие годы мы занимались тем, что убивали. Это было нашим призванием, первым призванием в нашей жизни. Все, что мы знаем о жизни, - это смерть. Что же будет потом? И что станется с нами?
Принц не был поклонником жесткого секса. Он любил дарить наслаждение и получать его от умелых ласк опытных женщин. Он и с Ламис пытался построить подобные отношения, но та со всем пылом ограниченного, плебейского воспитания отказывалась получать удовольствие в объятиях самого желанного мужчины империи Дарина.
– Можно быть правителем и при этом оставаться человеком, – не согласилась я.
– Это слабость, Алина. – Ладони на моих плечах сжались чуть сильнее. – А слабые живут недолго. Слишком легко управлять, если знаешь, куда надавить.
– И если не боишься, что в ответ на тебя надавят так, что и мокрого места не останется, – добавила я. – Шантажист – смертельно опасная профессия.
Счастье надо ловить и радоваться ему, а не заглатывать, переваривать и выкидывать прочь, даже не распробовав!
Как говорила Илли, моя лучшая подруга, если падать, то в объятия какого-нибудь красавчика.
Лучше не говорить Закари, что его собираются накормить кашей из мельхиорового столового прибора, бранных ругательств и смеси воды с молоком. Никто и никогда не открывает секретных ингредиентов коронных блюд.
...в подобных случаях наш народ использует фразу, полную оптимизма: «Да перестаньте вы переживать из-за сегодняшних неприятностей! Завтра будут новые!»
"Исцеление никогда не бывает случайным - оно либо даруется человеку свыше, как искупление,
либо зарабатывается им в поте лица работой над собой."
– А-а-а, Полина Владимировна… Ну да, бывает!
В их голосах звучало искреннее сочувствие людей, с которыми сия достойная леди происходила регулярно, а с этим бедолагой вот-вот случится на всю жизнь.
– А ты верь в любовь больше, чем во что бы то ни было, Дана. И тогда возможным станет даже невозможное.
... дисциплину Марлен считала залогом актерского мастерства, сценического и кинематографического. Короче – жизни.Дисциплину она понимала достаточно широко, но прежде всего как умение всецело подчиняться приказам или тем обстоятельствам, что, по ее мнению, безусловно обязывали поступать так, а не иначе.
Судьбы ведут того, кто хочет, и влачат того, кто не хочет