И у пастухов, и у моряков, и у коммивояжёров всегда есть один город, где живёт та, ради которой можно поступиться радостью свободно бродить по свету.
Жизнь, не гордись. Сколько ты натворила ошибок! Сколько раз упустила шанс свершить добро. И почему столько страданий и горя. Почему столько бездушия человека к человеку? Почему есть расовые предрассудки? Почему есть тюрьмы и трущобы? И линчевание и безработица? Почему есть смерть? Жизнь, не гордись.
Она определенно старалась не смотреть через плечо в поисках Доусона, когда остановилась напротив своего шкафчика перед обедом. Нет. Вовсе нет. Она не была повернута на этом парне, с которым познакомилась совсем недавно. И она определенно не сравнивала все оттенки зелени с глазами Доусона, которые сияли, словно отполированные изумруды.
– Спасибо! – обласкала кобру почти влюбленным взглядом. – Как ни приятно здесь находиться, но, к сожалению, мне пора.
-- Меня могут убить, а мне это не по душе.
/ К-ф "Город грехов" /
иногда мне кажется, что некоторые люди приходят в нашу жизнь не просто так. Все мы вдруг появляемся друг у друга, чтобы становиться лучше
Любовь - это когда ты смотришь на человека и понимаешь, что не проживешь и дня без него.
Многие бумеранги не возвращаются. Выбирают свободу.
– Очень даже хорошо, что чароплёты перебили друг друга, – выплевывает Птаха. – Вы ж сами и были злом… а теперь мы – зло, потому что эта сила – она просто гадость какая-то! Она ж может убивать людей гроздьями! Вот так легко!
Птаха щелкает пальцами. Щеки у неё горят, глаза горят, косынка висит почти на шее. Загляденье.
Чародей смотрит на неё таким странным взглядом, таким уничижительно-раздевающим, что мне хочется сломать ему нос.
– Это ты можешь убивать людей вот так легко, – он тоже щелкает пальцами, сухими и корявыми, как узловатые ветки дерева, долго не видевшего влаги. – Чары – только способ, которым ты воспользовалась.
В последнее время я начал ощущать ещё и беспокойство. Дескать, неужели грамматика, орфография и пунктуация имеют значение? ("Разве у издателей нет для этого специальных людей?" - однажды спросили меня.) Заметьте, вселенной наплевать, что у вас нет времени.
нет ни одной области человеческой деятельности, от которой веяло бы такой тоской, как от юриспруденции
Никто не вправе требовать даров, и никто не вправе требовать за дары плату.
– Кто-то ненавидит, а кто-то любит. Я умею и то и другое, – с лёгким презрением протянула Таис. – Я ненавижу роботов, и я люблю друзей. Это просто. Не обязательно выбирать что-то одно.
Не зная грамоты, ты никто: ни законы их почитать не смогу, ни жалобу написать.
Каждому свое, но мне — самое лучшее.
кладбище — такая же Родина, как и Россия, и возможно, самая главная Родина, ведь близких, по большому счёту, хоронят не в землю, а дома. Кладбище не было пресловутым "государством в государстве", покойницким Ватиканом, но какой же немыслимой суверенностью веяло от его пространства! Оно и не нуждалось в каких-то заборах, разве чтоб зрительно огородить от любопытных свою печальную метафизику.
– Быть умной рядом с мужиками невыгодно, особенно когда они хотят только секса
Только любимые женщины становятся такими... словно цветок распустившийся
Что именно ты от меня хочешь?
- Хочу? - он вздохнул, - Скорее придется...
Твою ж...
Опять?!
Только не надо вот этого. Утреннего диалога хватило. Я зло прищурилась:
- Что, боги заставляют?
- А если так? Или ты считаешь себя настолько подходящей избранницей, что я этому должен обрадоваться?
И так было это сказано, что сразу понятно стала - никем я не могу себя считать. Я никто. Потому и жестко ответила, распаляясь все больше:
- Я тебя не считаю подходящим избранником.
Но, Стас, а как же… Ты обещал. – Что я обещал? – вопрос повторился не первый раз и не с первой девчонкой, но именно сегодня мне хочется ответить на него предельно честно. – Вечную любовь? Себя? Свои кишки? Что именно я обещал тебе? Что мы будем вместе?
Если бы меня шляпа так украшала, я бы и спала в ней…
Я думала, Харпер воплощает в себе все, чем я хотела бы обладать, но у этой монеты две стороны. На каждую секунду, когда она держалась молодцом, приходится другая, когда Харпер разваливается на части.
Но я уже поняла: воспоминания — не страна, куда можешь отправиться, когда захочешь.Это серия разрозненных осколков, упорно отказывающихся выстраиваться по порядку.
Принято было говорить, что математический факультет стоит на втором месте по дешевизне в любом университете, поскольку для его работы нужны только бумага, карандаши и мусорные корзины (дешевле только философский: там обходятся без корзин).
И вот, говорю я, любовь к человечеству выгорела и вычадилась из человеческих сердец. На смену ей идет новая, божественная вера, которая пребудет бессмертной до конца мира. Это любовь к себе, к своему прекрасному телу, к своему всесильному уму, к бесконечному богатству своих чувств. Нет, подумайте, подумайте, Ромашов: кто вам дороже и ближе себя? Никто. Вы − царь мира, его гордость и украшение. Вы − бог всего живущего. Все, что вы видите, слышите, чувствуете, принадлежит только вам. Делайте, что хотите. Берите все, что вам нравится. Не страшитесь никого во всей вселенной, потому что над вами никого нет и никто не равен вам. Настанет время, и великая вера в свое Я осенит, как огненные языки святого духа, головы всех людей, и тогда уже не будет ни рабов, ни господ, ни калек, ни жалости, ни пороков, ни злобы, ни зависти. Тогда люди станут богами. И подумайте, как осмелюсь я тогда оскорбить, толкнуть, обмануть человека, в котором я чувствую равного себе, светлого бога? Тогда жизнь будет прекрасна. По всей земле воздвигнутся легкие, светлые здания, ничто вульгарное, пошлое не оскорбит наших глаз, жизнь станет сладким трудом, свободной наукой, дивной музыкой, веселым, вечным и легким праздником. Любовь, освобожденная от темных пут собственности, станет светлой религией мира, а не тайным позорным грехом в темном углу, с оглядкой, с отвращением. И самые тела наши сделаются светлыми, сильными и красивыми, одетыми в яркие великолепные одежды.