Я всю жизнь страшно боюсь глупых, – с улыбкой произношу я, цитируя великую актрису. – Особенно баб. Никогда не знаешь, как с ними разговаривать, не скатываясь на их уровень… (Раневская)
Никогда не встречалась после с теми, которых когда-то любила. Это нехорошие встречи, все равно как бы с покойниками.
– Если ты не притрагивался к вещи два года – можешь смело выкидывать на помойку: она тебе не нужна, – сказал Звягин, спрыгивая со стремянки. Генеральная уборка достигла той кульминационной стадии, когда ничего еще не убрано, но все уже перевернуто и вывалено со своих мест.
- А я парень умный и находчивый. Вдруг получится.
- Как-то ты слишком много ошибок допустил в слове "наглый"
- В одном ты вовсе не изменился, дорогой друг, - сказал ему Арагорн. - Ты по-прежнему говоришь загадками. - Да? Разве? - отозвался Гэндальф. - Нет, я просто говорил вслух сам с собой. Стариковский обычай: избирай собеседником мудрейшего - молодёжи слишком долго всё объяснять.
Как получается, что любовь появляется в сердцах тех, кто любить не должен?
Лоран, нельзя показывать свой страх. Люди могут использовать это против тебя. Лучше демонстрировать высокомерие, исключающее панибратство, и давать в зубы при нарушении личного пространства.
А моя квартира стоит мне семь рублей ассигнациями, да стол пять целковых: вот двадцать четыре с полтиною, а прежде ровно тридцать платил, зато во многом себе отказывал; чай пивал не всегда, а теперь вот и на чай и на сахар выгадал. Оно, знаете ли, родная моя, чаю не пить как-то стыдно; здесь всё народ достаточный, так и стыдно. Ради чужих и пьешь его, Варенька, для вида, для тона; а по мне все равно, я не прихотлив.
Как бы хорошо ни было там,... а покидать свой дом человеку всегда тяжело...
"Федя и Данилка"
В зале пахло стариной. Старина имела сложный аромат, в котором, как в хорошем коктейле, смешались горьковато-сладкие ноты; это был запах старинной мебели, тяжелых штор с длинными воланами, напоминающими оборки бальных платьев, многоярусных люстр, отсвечивающих приглушенным блеском…
— О мёртвых говорят либо хорошо, либо ничего, — напомнила я.
— Если уж взялась цитировать классиков, приводи цитату полностью. Полностью выражение звучит: «О мёртвых говорят либо хорошо, либо ничего, кроме правды»
... только глупые или безвольные говорят: «Я не могу вынести», если это их крест, предназначенный им судьбой.
Звон вечного колокола на гриднице для каждого новгородца звучал как символ гордости, свободы и торжества Правды. Млад отдавал себе отчет в том, что вечевые решения зависели не столько от воли каждого новгородца, сколько от умения краснобаев поворачивать эту волю в нужное русло. Но в глубине души теплилась наивная уверенность: до тех пор, пока звонит вечный колокол, Русью правит народ. Народ можно обмануть, но нельзя лишить права голоса, нельзя согнуть ему плечи и заставить, принудить, поработить: с ним можно только договориться.
И хотя всякий человек естественно жаждет отметить за полученные оскорбления, духовные, как то мы видим, хотя и проповедуют терпение и сильно поощряют к отпущению обид, сами устремляются к мести более пылко, чем другие люди.
Если мы не сможем доверять друг другу, то распадутся связи жизни. Поскольку основа её – доверие. А ложь разрушает эту основу.
От всего вышеперечисленного я уже сам был готов практически броситься в ту же купель за мученической смертью , ибо в Пекле мне после всего этого не жить.
"Среди загадок изломанных человеческих душ одна из самых примечательных — умение впускать в себя перемены""Я не прошу тебя ничему верить, я только хочу сказать, что этот день показался бы тебе гораздо милее, если бы ты просто принял то, что есть, вместо того чтобы пытаться подогнать действительность под какие-то свои предвзятые убеждения"
Если б я исключил ван Гирта из совета, я был бы совершенно прав, ибо человек, способный продать свою родную дочь, способен продать и город, как Иуда продал Господа.
Страх! Страх – владыка мира! Да что жалкий слуга… Вы лучше меня знаете: вашим идолом – да и моим, кстати, – самим Вольтером перед смертью владел банальный страх. Он попросту испугался: а вдруг Господь, над которым он столько потешался, существует? «А Вольтер живет в веках» – так вы его прославили… Вот этого «в веках» – вечного пребывания в аду – он и испугался. И решил исповедаться перед смертью: объявил, что умирает верным католиком, и даже подписал просьбу о церковном прощении. Правда, как написал в доносе его слуга: «Подписав, умирающий вдруг подмигнул и прошептал очень явственно: «Но если там ничего нет, эти жалкие три строчки не смогут отменить тысячи написанных мною страниц». Донос слуги остался у нас – он пережил Вольтера. Как и донос вашего слуги… Удивительная вещь – рукописи исчезают, даже государства исчезают, а доносы…
– Бессмертны, – сказал Бомарше.
Где же настоящие, великие старики, почему вокруг только старые потертые игрушки? Всем хотелось казаться мудрее, но, оглядываясь назад, я видел потрепанных никчемных подростков.
...у настоящего человека нет “если бы”. У него есть здесь и сейчас.
...когда-то я услышала фразу - если уж наш президент развёлся...
Вот только не надо равнять себя и... Не надо!
Что позволено Юпитеру, не позволено быку!
Ну и, если бы со мной разводился президент, наверное, условия всё-таки были бы другими.
Точнее, не так. Со мной бы президент точно не развёлся. Скорее я бы стала президентом и развелась.
Чем больше ты любишь кого-то, тем меньше смысла в твоих поступках.
Пока я ошарашено хлопала глазами и офигевала от услышанного, Глеб притянул меня к себе загребущими идеальными руками Аполлона, крепко обнял, едва ли не до хруста сжав кости, и, тихо шепнув на ухо: «Отбивайся!», переместил ладони на мое лицо и притянул к своему наглому улыбающемуся фейсу. В следующий миг его губы впились в мои в яростном поцелуе.
Зрительский зал на берегу издал дружное «о-о-ох».
«Эля! Ты тупая?! — орало подсознание. — Отбивайся, тебе сказано!»
«У него губы соленые!» — радовалось неожиданно проснувшееся либидо, заставляя тело механически ответить на внезапную ласку.
«О’кей! Хорошо! Целуйся с преподом! Только потом не жалуйся, когда тебя в очередной раз назовут его подстилкой!» — огрызнулся здравый смысл и заставил заехать коленкой Глебу между ног. Не сильно, но ему хватило, чтобы согнуться пополам.
— Что вы себе позволяете?!!!- возмущенно орала я на всю бухту, а глазами просила прощения...
«Когда говорит женское чутье, мне лучше молчать».