ему не известен ни один художник на свете, который бы не нарушил наложенного на него запрещения писать. Живописью ведь занимаешься не только перед мольбертом, пишешь постоянно или вообще не пишешь. Можно ли запретить то, что человек делает во сне?
Мы живём в мире одиноких людей.
Что, безусловно, удалось построить современной цивилизации, так это одиночество.
Родители могут стать для ребенка спасением от одиночества.
Это спасение не в том, чтобы бесконечно докучать вопросами... Но в том, чтобы ребенок постоянно ощущал искренне человеческое (а не воспитательное!) внимание родителей, чтобы он всегда мог рассчитывать на их понимание.
Вот это искренне желание родителей понять и помочь, наверное, и является главной защитой психики ребенка во время школьных лет.
Какой интеллект, какое упорство! Они не потеряли головы при встрече с неведомым, сохранив спокойствие духа, как и подобает потомкам тех, кто изображен на барельефах! Кого бы они ни напоминали внешним обликом -- морских звезд или каких-то наземных растений, мифических чудищ или инопланетян, по сути своей они были людьми!
Поистине чудовищем должен быть человек, если не найдется женщины, которая оплачет его смерть!
Она нелегко дарила свою любовь, но если любила, то любила глубоко и страстно, с немалой долей ревности.
Суеверие - это в значительной мере ожидание несчастья; кто часто желает другим зла, но, будучи приучен воспитанием к добру, вытеснил такого рода желания за пределы сознания, тот будет особенно склонен ожидать наказания за такое бессознательное зло в виде несчастья, угрожающего ему извне.
А кто они друг другу? Об этом, наверное, нужно соседей спросить. Уж те расскажут. Соседям-то, надо полагать, об этом все досконально известно. Куда больше, чем известно им самим
Он танцевал только потому, что это ему нравилось, они же платили ему за это деньги.
– Возьми меня за руку, Дуг. Да сожми покрепче.– Зачем?– Сам подумай: Земля крутится со скоростью двадцать пять тысяч миль в час или около того, верно? Перед сном обязательно нужно за что-нибудь уцепиться, а то сбросит тебя – и поминай как звали.
Есть ли жизнь после смерти? Ну так как, есть или нет?
Если есть, наверное, это ад. (Если есть, наверное, это убийство.)
Если есть, наверное, она очень похожа на жизнь, ведь только в жизни есть место разнообразию. Должно иметься множество разновидностей смерти, чтобы они могли соответствовать всем разновидностям жизни.
И тогда должен быть отдельный ад для каждого из нас: ад для тебя и ад для меня. А ты как думаешь? И каждый из нас будет мучиться в своем аду в одиночку.
Ко мне с визитом заявились два господина, оба инженеры по профессии и идиоты по образу мыслей.
…но, главное, тексты – они были написаны на абсолютно тарабарском наречии. Финские имена существительные ведут себя как раковые опухоли, разрастаясь от щедро добавленных слогов, а глаголов как будто и вовсе нет. Лексикон состоит из древних слов, выживших после некой семантической катастрофы. Многословие, бессистемность, какая-то дикарская изобретательность, как будто язык всё еще находится в процессе создания. Странно было помыслить, что мои произведения, с их реализмом и социальными наблюдениями, могут быть переведены на этот, с позволения сказать, язык.
Военных среди полицейских традиционно считали немного туповатыми, что, с другой стороны, было не совсем справедливо. Идиотов хватало во всех ведомствах без исключения.
В этой жизни у нас не меняются только перемены, но это вовсе не просто.
Счастье нельзя считать самоцелью- его обретают только при полном отсутствии заботы о самом себе.
Неисчерпаемая, беспокойная изобретательность ума Олив иногда пугала ее самое. То, что ее выдумки приносили в дом деньги, настоящие банковские чеки в настоящих конвертах, было хорошо, внушало уверенность. Давало привязку к реальному миру. А реальный мир прорастал сказками, куда ни падал взгляд Олив. Взять, например, водяной сосуд Бенедикта Фладда, стоявший на лестничной площадке. Стоило Олив мимоходом заметить прозрачных головастиков, и она, не успев даже спуститься по лестнице, уже рождала в уме целый водяной мир, где плавучим водяным нимфам угрожала огромная водяная змея, а может, страшное чудище, Дженни-зеленые-зубы, которое пряталось в водорослях, прочесывая их крючковатыми пальцами.
– Где его рыба?
Все растерянно замерли, не понимая, о чём она говорит; но поняли некоторые деймоны – и переглянулись. Кто-то из мужчин неуверенно улыбнулся.
– Не смейте смеяться! Я вас разорву, если будете над ним смеяться! У него никого больше не было, только старая сухая рыба вместо деймона, больше некого было любить и жалеть! Кто её забрал? Где она?
...а писателя, в отличие от прочих смертных, черви едят дважды – сначала могильные, а потом библиотечные.
Вот этого-то и не понимают те, кому не довелось преодолеть тропик скорби: если человек мертв, это, допустим, означает, что его нет в живых, но не означает, что его не существует.
- Я индивидуалист, я не такой, как все, - говорила в один голос вся страна.
Быть может, в бессмыслице как раз больше всего смысла.
С. 462: "из высказываний Монтеня: признак мудрости — это неизменно радостное восприятие жизни".
Из всех животных - люди единственные , кто краснеет , смеется , верит в Бога и целуется губами. Следовательно . чем больше мы целуемся губами , тем больше в нас человеческого. Джонатан Сафран Фоер.
Учитель, я думаю, базовые законы женской логики вы знаете? Покупка даже самого ненужного хлама - для них лучшее лекарство от любых проблем.
перемены всегда тянут за собой уничтожение уже устоявшегося быта. К такому мало кто готов...