Мы стараемся не думать об этом, потому что стараемся не знать об этом. Может быть, на нашей еде стоит делать маркировку, которая позволит нам узнать, сколько животных было убито, чтобы донести желанное нам животное до наших тарелок? Итак, на этикетке креветок, пойманных тралом, из Индонезии, например, должно быть написано: НА КАЖДЫЙ ФУНТ ЭТИХ КРЕВЕТОК ПОГИБЛО И ВЫБРОШЕНО ОБРАТНО ОКЕАН 26 ФУНТОВ ДРУГИХ МОРСКИХ ЖИВОТНЫХ.
"– Вот на кого мода, вот кого любят девушки. Модники стригутся под бандитов. Знакомством с бандитами гордятся. Пожимая руку насильнику, убийце и садисту, молодые парни оказываются на вершине блаженства. Вот эта заплывшая жиром физиономия с характерно узким лбом, за толстой кожей которого идут никому не известные, но очень примитивные процессы (их даже не назовешь мыслительными), является предметом зависти. Ведь лучшая похвала молодому человеку: ты похож на бандита! И это звучит гордо. Девушки мечтают найти себе бандита, чтобы сделаться его содержанкой, или о сверхзаработках гордой, раскованной и свободной проститутки."
Настоящая любовь длиться вечно.
Каждый сам кузнец своего счастья…
Историк из Гарвардского университета С. Морисон, наиболее выдающийся исследователь жизни Колумба, автор его многотомной биографии, был также моряком, проследившим весь путь адмирала через Атлантику. В своей известной книге «Христофор Колумб, мореплаватель», написанной в 1954 г., он говорит о порабощении и убийствах: "Жестокая политика, начатая Колумбом и продолженная его преемниками, в конечном итоге привела к тотальному геноциду".
Кто-то может просто лгать о событиях прошлого. Кто-то - опустить факты, которые приводят к нежелательным выводам. Морисон поступает иначе. Он отказывается говорить неправду о Колумбе. Не скрывает истории массовых убийств. Напротив, описывает ее, употребляя самое сильное слово, которое только и может быть использовано в этом случае, - геноцид.
Но историк делает и кое-что еще - он говорит правду походя, а потом переходит к вещам, более важным для него. Неприкрытая ложь или утаивание фактов рискованны, так как читатель, обнаружив их, может возмутиться, восстать против автора. А вот отметить факт, а потом закопать его в массе другой информации - это все равно что сказать читателю с заразительной уверенностью и спокойствием: да, массовые убийства были, но не это важно - это несущественно для наших окончательных суждений; это практически не влияет на то, что мы делаем сегодня в мире.
Речь здесь не о том, что историк может избежать того, чтобы обращать внимание на одни факты и вскользь упоминать другие. Это для него так же естественно, как и для картографа, который, чтобы создать изображение, представляющее практическую пользу, прежде всего должен сделать земную поверхность плоской и искаженной, а потом выбрать из массы разнообразной географической информации именно те параметры, которые важны для некой конкретной карты.
Мои возражения направлены не против отбора, упрощения или акцентирования, которые неизбежны как для картографа, так и для историка. Но искажения, допускаемые картографом, - это техническая необходимость ради общей цели, разделяемой всеми теми, кто нуждается в картах. Однако искажения, допускаемые историком, это нечто большее, чем просто технические ошибки. В действительности такие искажения являются идеологическими по своему характеру, и они возникают в мире противоборствующих интересов, где любой выбор акцентов (вне зависимости от воли самого историка) связан с поддержкой тех или иных интересов: экономических, политических, расовых, национальных или сексуальных.
Я ничего не могу сказать о каких-то Сашкиных сверхспособностях или суперталанте. Но я рада, что он получил ту профессию, которую хотел. Я считаю, помогла ему в этом американская школа. Не фундаментальными знаниями, а тем, что твоя идея, если ты к ней очень стремишься, может реализоваться. С деньгами, без денег, с большими способностями, с малыми способностями. Главное, чтобы ты к ней стремился. Вот эту целеустремленность американская школа совершенно потрясающе вкладывает в детей. Вкладывает интерес к делу, интерес к жизни. Ты всего можешь добиться — трудись только. Перед тобой нет закрытых дверей — все открыто. Рамки и рубежи ты сам себе ставишь и строишь.
Наступил, Ватсон, драматический момент, когда вы слышите на лестнице шаги человека, который должен внести что-то в вашу жизнь, и вы не знаете, к добру ли это или нет.
На рассвете человек чувствует себя спокойнее, как будто все опасности ночи уже позади.
Розмари написала письмо брату Брайану, чтобы поделиться своим счастьем. Никто больше в семье не оценил бы этого. Они все казались врагами – родители, братья, сестры никогда не простят ей брака с протестантом. И тем более не простят того, что она не венчалась в церкви, что у ее свекрови было два развода, а теперешний муж – еврей, с которым она живет в Канаде.
Все, что мы имеем в жизни, не из-за кого-то, а только из-за нас.
Если бы в жизни было так же просто: зажмурилась – и все проблемы-чудовища исчезли.
Суббота — время, отведенное для бездумного довольства жизнью.
А вы замечали, как в одночасье
Тускнеют успех и удача.
И лики темнеют на иконостасе,
Когда ваша женщина плачет?
Как рушится мир, словно вынут из кладки
Заглавный и краеугольный,
И в жилах пульсирует, как лихорадка
Одно -- вашей женщине больно.
Как битым стеклом насыщается воздух --
Не сделать и малого вдоха.
И чёрными дырами в сумраке звёзды,
Когда вашей женщине плохо.
Ни сердцебиенья, ни света, ни бега…
Когда ваша женщина плачет,
Про всё забывает спесивое эго. Да и не бывает иначе.
- Вот увидите: ещё появится башковитый человек. Человек с душой.
- Не будет того.
- А я говорю, появится. Человек, у которого душа лежит к красивому. Он вернет нам - нет, не старую, а, так сказать, ограниченную цивилизацию, такую, чтобы мы могли жить мирно.
- Не успеешь и глазом моргнуть, как опять война!
- Почему же? Может, на этот раз все будет иначе.
- Ты представляешься тихоней, чтобы не выдать дьявола, который в тебе сидит. Зачем ты его зажимаешь? Что бы вам поладить, а?
Вступать в сговор с дьяволом всегда рискованно. Но жизнь - это одна большая сделка.
Золотой гвоздь, который она еще тогда вонзила в него, вошел на добрый дюйм глубже.
Любовь и обида – это два арбуза, которые одновременно в руках не удержишь. Если вдребезги упадет «любовь» – значит обиды для тебя важнее, а ее, любви, не было и вовсе.
Как странно хрустели эти души с изломанными крылышками под копытами коней и озверевших людей. Они не стонали. Просто тихонько поскрипывали. И все.
По улицам гордо марширует старый русский коммунизм, развернув красные знамёна с серпом и молотом и стремясь вернуть прошлое. А рядом с ним так же гордо марширует русское евразийство, развернув красно-бело-синие флаги и стремясь обустроить будущее.
Леонард Млодинов, остроумный, живой, увлеченный гид, ведёт нас с экскурсией по тысячелетней истории математической мысли - от египетских землемеров и строителей пирамид до теоретиков суперструн и возможной многомерности нашего обитаемого пространства. Мы привыкли воспринимать как должное два важнейших умения человека - воображение и абстрактное мышление, а зря: "Евклидово окно" рассказывает нам, как происходила эволюция нашей способности представлять то, чего мы не видим воочию.Эта книга - восхитительная смесь научного авторитетного труда и весёлого балагурства, она превращает классические теории и понятия геометрии в доступные, поражающие воображение истории. Спасибо Млодинову: не нужно быть математиком или физиком, чтобы постичь загадки пространства и поразиться великолепию мироустройства. " Собственно, об этом и речь идет в книге: о геометрии как науке, о геометрии как жизни, о нашей жизни через математику, о том ,что Рене Декарту нравилось играть в азартные игры, спать до обеда и критиковать греков, а тихий и замкнутый Эйнштей, будучи ребёнком, швырнул в учителя стулом...
У женщины только одна обязанность – служить мужу и воспитывать детей. Мужчина же имеет еще и другие обязанности – он должен сражаться, чтобы защищать свой дом, и сегодня так же, как и в древности. Поэтому он не может никогда полностью принадлежать женщине. Это нужно знать, чтобы быть счастливой.
Любовь - сродни катастрофе.
Ростом Молли была метр семьдесят, как и Грэм. Когда целуешь женщину не наклоняясь, это приятно щекочет нервы, может быть, потому, что так целуются в постели — там все одного роста.
— По дороге к вершине не запутайся в подоле!