Дяденька-водитель был рад поговорить и пожаловаться на свою жизнь. Все было как всегда: низкие зарплаты, высокие цены, плохие дороги, дорогой бензин, оборзевшая милиция
Он признавался ей в любви, ломая ее сопротивление ударами трости. Смешно до жути, страшно до безысходности, слушать нежное признание в любви под собственные крики, потому что им для нее не предусмотрено ничего другого. Макс думал, что этого хватит, можно заставить полюбить, вот так, ломая сопротивление и заставляя бояться.
Рин была права, когда говорила про мужчин, наделенных властью. Мы все – уроды, мы заигрываемся, мы часто ведем себя с друзьями и близкими так же, как ведем себя на совещаниях и переговорах. От этой привычки сложно избавиться, она врастает под кожу, в мозг, проникает ядом в кровь и вылезает наружу в уродливых словах и действиях. В привычке добиваться целей любой ценой, в манипулировании, в давлении, во вранье.
Люди легко придумывают причины для бесчестных поступков
вы слишком поверхностно оцениваете окружающих. Вы скорее подгоняете мир под свои стандарты, чем пытаетесь его понять.
Только ведь не бывает лжи во спасение, девочка. Эти себе в оправдание придумали те, у кого не хватает мужества отвечать за свои поступки.
Ничего не понимаю, но звучит впечатляюще.
Он никогда не позволял себе в творчестве опускаться ниже той планки, уровень которой с годами лишь завышал. И всегда помнил короткую притчу Александра Довженко о двух приятелях, смотрящих в лужу: один видит собственно лужу, а другой – отраженное небо в звездах.
– Так что, – говаривал по этому поводу Николай Афанасьевич, – все зависит от восприятия жизни человеком. Я хочу видеть звезды. И в жизни, и в искусстве.
Принимая приз, Тарантино произнес речь, которой заставил замолчать своих критиков. “Я никогда не ожидал получить что-либо на каком-либо фестивале от жюри, потому что я не снимаю фильмов, объединяющих людей. Обычно я делаю фильмы, которые сеют вражду” (Золотая пальмовая ветвь 1994 г.).
ДАМСКАЯ СУМОЧКА — могила мужских иллюзий.
Хелен Роуленд
Лорд обернулся в дверях и принялся перевоспитывать меня взглядом. Поздновато будет! Тут не то что взгляд – ремень уже не поможет.
«Бояться нужно не мертвых, Ляль, бояться нужно живых».
Мужики любят за сиськи и качественный секс. Всё остальное – сказки для девочек. Чем быстрее ты это поймёшь, тем проще станет.
И вообще, с каких это пор такие мужчины задают вопросы? Мне всегда казалось, что они сразу берут в охапку и несут в пещеру, не забывая при этом все время целовать, чтобы жертва не пришла в себя и не сбежала.
Себя не обманешь. Себя можно весьма удачно и с выгодой для тела уговорить, но последствия этого шага для души были мне слишком знакомы, чтобы ещё раз решиться на такое.
В этом деле ты не мог понять одного: почему во время короткой траурной церемонии, которая проводилась без соблюдения формальностей, семьи погибших пели государственный гимн. Странным казалось тебе и то, что родственники обязательно разворачивали национальный флаг и, накрыв им крышку гроба, обвязывали веревкой, чтобы полотнище не слетело. Зачем людям, убитым военными, поют государственный гимн? Зачем их гробы накрывают флагом? Как будто их убило не государство.
...«немножко волшебниками» на Земле оставалась только часть людей. Те, кто создавал что-то новое и прекрасное: художники и скульпторы, поэты и писатели, архитекторы, инженеры, программисты и ученые.
Взгляд у него был как у новорожденного младенца. Многие мужчины первый миг после пробуждения смотрят на мир вот с таким младенческим удивлением.
Никогда не следует человеку отказываться от получения тех впечатлений, которые могут обогатить его сердце!
— Надеюсь, ты напилась? — с каким-то нездоровым интересом осведомился магистр, когда кувшин полностью опустел.
— Нет. А… можно еще немного?
— А ты не лопнешь, безудержная моя?
Лопну? Да, я не просто лопну — взорвусь тысячей мелких мокрых осколков, если он продолжит медлить. И когда меня соберут по кусочкам и с почестями похоронят, как и полагается погребать особ королевской крови, на мраморной плите в фамильном склепе Дагвинов, наверняка, высекут что-то вроде: «Она держалась, как могла, но последняя капля оказалась лишней».
Первая книга, первая книга! - Фиговидец яростно размазал своим платком по лицу страдальца кровь, сопли и слезы. - Подумаешь! Сперва не найти издателя, потом не найти читателя, потом какой-нибудь маститый пердун пишет к ней предисловие! Еще десять таких у тебя будет! Двадцать пять!
- И все кровь, кровь...
Увидев что опасность миновала, писатели прибежали на помощь. Они толклись вокруг и гневались. Один, жирный, что-то крикнул о геноциде. Другой, еще жирнее, призвал меня в свидетели.
- Свидетели чего?
- Как - чего? - завопил он - Дискриминации и позора и бесконечных унижений! Нас травят как крыс! Трактуют как скотов бессмысленных! Сами крысы! Сами скоты! Невежественный сброд! Отрыжка цивилизации! Доторчались до того, что берутся судить об Искусстве!
- Бывает, - сказал я. - Бывает.
Тренированный разведчик никогда не болеет. Нужно себя контролировать. Нужно гнать болезнь от тела. Наше тело подчинено нашей воле, а усилием воли можно выгнать из себя любую болезнь, даже рак. Сильные люди не болеют. Болеют слабые духом.
...несчастные нередко уповают на самое невероятное и, подобно жертвам кораблекрушения, хватаются за плывущую щепку.
Человек думает, прежде чем что-то сделать. Или когда попал в обстоятельства, из которых надо выбираться. А когда мимо тебя все произошло и твоя история рассказана до конца, тут думать нечего. Над бедой, что уже стряслась, вообще умирает любая мысль. Остается только горе, а ему твои мозги ни к чему, оно ест сердце и пытает душу.
Поспешность так же смертельно опасна, как и промедление.