Наглость – второе счастье, – отозвался оборотень и добавил, когда начал стягивать с него сапоги. — Третье – это когда за него не бьют.
Цени то что имеешь, иначе оценит кто-то другой.
Понятия совести и человеколюбия успешно подменяются строгими правилами «праведности».
Не удивительно, что праведность для многих превратилась во лживую маску. Одни носят её из страха быть осуждёнными. Другие — чтобы прикрыть своё гнилое нутро… словно блестящие фантики, скрывающие порченые конфеты.
Прекрасно осознаю, что заставить себя жить по указке можно. Через силу, через не хочу, через надо… но можно.
Заставить себя любить или не любить просто по желанию — не выйдет, как ни старайся. Мы — не роботы и над эмоциями и чувствами не властны.
Если вам не случалось воскресным утром мыть «Роллс Ройс», украшающий ваш запущенный сад, вам неведомы высшие радости бытия.
Нет надобности стыдиться экзистенциального отчаяния, считая его эмоциональным недугом, ведь на самом деле это вовсе не симптом невроза, но важное для человека достижение и достоинство. Прежде всего, это свидетельство интеллектуальной искренности и честности.
Едва ли не первое покаяние, какое я на себя наложил, состояло в том, чтобы вызубрить наизусть все философские куски из «Войны и мира». Это, понятное дело, было еще до того, как я превзошел премудрости кабалистики и выучился повторять их, как мартышка с Антильских островов. Но, как выяснилось на днях, из всей книги я только и помню, что у Наполеона ляжка подергивалась.
Страх, как блуд, и пугает, и манит.
Лесные духи должны жить в лесу. В доме должен жить домовой. И люди. А вот их-то и не было…
Это ужасно – знать, что люди, которые нами правят, лгут. То есть я хочу сказать, мы все знаем, что они лгут нам постоянно. Но тут-то мы наблюдаем за событиями из-за кулис. Я не знаю, сколько времени они смогут скрывать правду.
— Там… там… там сатанисты украли наших козлов! — выпалил Никитка гулким рычащим басом. — Спасать надо!
Ульяна от неожиданности едва бубликом не подавилась.
— Не понял, — а вот Мелецкий удивлённым не выглядел. И вопрос задал именно тот, который сама Ульяна задать хотела. — Зачем нам спасать сатанистов?
– Кажется, я придумал, что надо делать. Люди приходят в цирк и платят за то, чтобы их поразили и напугали. И вот они поражаются, или пугаются, или и то и другое. Знаешь, что их еще привлекает? Надежда выиграть приз, сорвать крупный выигрыш в лотерее, встретить девчонку или попасть точно в мишень на глазах у приятелей. В цирке мы называем это удачей или хорошим шансом. Но это, по сути, и есть надежда. Надежда – хорошее чувство, и в ней всегда присутствует доля риска. Ведь надежда может и не сбыться. Ты надеешься, что твоя престарелая тетушка сыграет в ящик и оставит тебе в наследство все свои денежки, но она может оставить их кошке. Может, у тебя не получится попасть в мишень или выиграть плюшевую собаку. Всегда есть риск потерять деньги или выставить себя идиотом. Но кто не рискует, тот не пьет шампанского. Кстати, на том же построена и религия. Вся разница в том, что религия поражает гораздо больше, чем даже Цыпа или близняшки. И пугает намного сильнее, чем американские горки, комнаты ужасов и лодочки-самолеты. Страх тоже связан с ней. Надежда, которую дает религия, – отборная, первостатейная, поскольку риск чрезвычайно велик. Да, беда! Но я над этим работаю. Поражать я умею. Напугать – без проблем. Но мне необходимо определиться с надеждой.
Если честные слова могут быть кому-то приятными, к чему держать их в себе?
Тот выразил неземную радость от встречи с табуреткой лихой матерной фразой.
Уверена, что хотел сказать что-нибудь политесное, вроде «мама дорогая!», просто не нашел правильных слов.
Неважно кто ты, кошка или нет,
неважен цвет, и сколько тебе лет,
неважно, есть ли хвост и коготки,
любого ранит камень, брошенный с руки.
Нам всем так нужно, чтобы кто-то рядом был.
Чтоб этот кто-то защищал, берёг, любил!
А если он ударил, как же трудно встать,
чтоб выжить, чтоб подальше убежать.
Забиться в тёмный угол, в тишину,
и падать, падать вниз, во тьму, ко дну.
У нас не девять жизней, а всего одна.
Так бей же лапами, когда коснёшься дна!
Царапайся, кусайся, выплывай,
тоске своей ни шанса не давай!
Цепляйся, выбирайся вверх, вперёд!
Пускай кто предал, без тебя теперь плывёт.
Ударишь посильней в душе осколки льда,
тогда и будет в жизни красота!
– Подстрахуй. – От подстрахуя слышу.
Берегите мои нервные клетки, там сидят мои нервные драконы.
Мудрая жена, в моём понимании, женщина, которая замужем за мудаком. Она вынуждена покрывать ложь, становясь соучастницей его измен или рукоприкладств.
- Всегда искренне полагал, что черные ведьмы совершенно независимы, а у вас и одежда по регламенту, и зачатие по кодексу. Какая-то вы не настоящая ведьма, госпожа Герминштейн. Рядом со мной сверкнула молния. Довел! Убью!
В полночь, в полночь приходи
К дубу у реки.
Видишь, как свободу получают бедняки?
Странные вещи случаются порой,
Не грусти, мы в полночь встретимся с тобой?
Я нередко отчаивался, но всегда случалось что-то, что пробуждало надежду.
Они [американцы] взирали на англичан почтительно – немного снизу вверх. Это плохо, когда много денег, но очень мало традиций.
Все-таки все мужики одинаковы, не наигрались в детстве в машинки. Мы, женщины, тоже не наигрались в куклы, но нам живые куклы выдают в роддомах, и мы можем играться сколько влезет. А что делать им, бедненьким? Только зарабатывать на все новые и новые дорогие игрушки. Если смогут, конечно.
– А чем это от тебя так пахнет? – спросил он Домового, подавшись ближе.
Домовой отступил еще на два шага.
– Опытом вековым. И мудростью. – выдал он, несколько смутившись, но лихого вида не растеряв.
– Ты бы мудрость свою мыл, что ли. От ее аромата тут, наверное, все мыши подохли. – посоветовал Кот.
– Почему ты за все лето ни разу не приехала? – строгим учительским тоном спросила Елена Васильевна. Наверное, именно таким тоном она разговаривала когда-то с учениками в своей школе. – Смотри, какая бледная. Аж с зеленью.
– Ничего и не с зеленью, – подал голос Дмитрий Андреевич, подставляя Клавдии щеку. – С синевой.