Я хочу, чтобы меня любили, заботились обо мне, баловали… Понимаю, мечта...
-Так что это за враг, которого нельзя победить магией? -Истина.
В каждом из нас есть что-то такое — хоть кричи, хоть плачь, а с этим не совладать. Мы такие как есть и ничего тут не поделаешь. Как птица в старой кельтской легенде: бросается грудью на терновый шип, и с пронзенным сердцем исходит песней и умирает. Она не может иначе, такая ее судьба. Пусть мы и сами знаем, что оступаемся, знаем даже раньше, чем сделали первый шаг, но ведь это сознание все равно ничему не может помешать, ничего не может изменить. Каждый поет свою песенку и уверен, что никогда мир не слышал ничего прекраснее. Мы сами создаем для себя тернии и даже не задумываемся, чего это нам будет стоить. А потом только и остается терпеть и уверять себя, что мучаемся не напрасно.
Он уже не знал, жалеть ему Кристину или проклинать ее, поэтому то жалел, то проклинал.
И тут я увидел вереницу лиц напротив. Все они смотрели на меня, и я понял — это присяжные. Но я их не различал, они были какие-то одинаковые. Мне казалось, я вошел в трамвай, передо мною сидят в ряд пассажиры — безликие незнакомцы — и все уставились на меня и стараются подметить, над чем бы посмеяться.
И гибель ждет его, как всех, кто слишком верит в свой успех.
Шекспир "Макбет"
Я, знаете ли, считаю, что надо работать, а не сидеть у камина и разводить разные там теории.
Те, кто не видит ценности в жизни пусть даже животного, уже потеряны для общества.
Нельзя тосковать по тому, чего у вас никогда не было.
Если у женщины напрочь отсутствует чувство собственного достоинства, то это беда.
Но ведь мне аптекарь говорил , что это будет радикально черный цвет. Не смывается ни холодной , ни горячей водой , ни мыльной пеной , ни керосином ... Контрабандный товар. Контрабандный ? Всю контрабанду делают в Одессе , на Малой Арнаутской улице.
Совет подобен касторке: его довольно легко давать, но чертовски неприятно принимать.
Джордж Бернард Шоу
Увы, только в детстве с рассветом чудовища прячутся под кроватью. Когда взрослеешь, после восхода чудовища выходят на свет. И одно из них сейчас стояло передо мной.
Даже правила нужно нарушать по правилам. Пока ты не нарушаешь его, можешь жить, даже и чужой жизнью.
Обманулась налаженным бытом вокруг,посчитала, что попала к цивилизованным людям и напрочь потеряла осторожность! А тут от цивилизации только сортиры!
— Ох и неугомонная. Как у тебя вообще хватает сил попадать сюда.
— Оно само как-то, — пожала плечами Света.
— Я так и понял, — проворчал дед. — Что на этот раз? Жив еще мой внучок-то?
Света хмыкнула:
— Он у вас нервный очень. Чуть что — орет, — пожаловалась она, — а так ведь и удар схватить можно. И что мне потом с ним делать? Памперсы менять?
Постепенно у меня в голове созрела мысль: раз я уже не могу быть серфингистом, стану писателем.
Когда люди погружены в свои переживания, они могут быть слепы к эмоциям самых близких людей.
— Но я же тебя не просила об этом. Он смахнул влагу из глаз и отвернулся от неё, смотря на последствия своего «доказательства». — Ещё бы. Если бы ты попросила, то все Кошмары в округе точно бы передохли.
Иногда в жизни Писателя появлялась какая-нибудь женщина, которая казалась ему менее неприемлемой, чем остальные, она объявляла войну уродливой и неудобной старой мебели, загромождавшей дом, ругала стулья с высокими жесткими резными спинками и протертой, раздерганной на нитки парчой сидений, книжные шкафы из черного дерева, источенного извилистыми ходами червей, узкий гроб стоячих часов в коридоре с давно уже неподвижным медным диском маятника. Но женщины приходили и уходили, а мебель оставалась.
«Винсент приехал на следующий день ближе к ужину. За это время я успела накрутить себя по полной. Много ли надо женщине – пять минут и правильная мысль. Вообще-то я успела сделать это нескол»
Но, захватив с собой самые необходимые вещи - всего один чемодан и пару сумок, - я отправилась в тот самый посёлок
-Положим он умён, он гений! - говорила она, - да что же это доказывает? После этого всякий может надеяться быть моим зятем?
«если ты не можешь извлечь из мира ничего лучшего, извлеки из него по крайней мере хороший обед»
Выжить любой ценой. Эти слова были ниточкой, которая держала меня. Ниточкой, к которой я привязывала жизни своих пациентов. Выжить любой ценой, твердила вместо молитвы. По капле, по звуку вливая это правило в тех, кого оперировала. Я старалась заразить их этой фразой, сделать ее якорем для тех, кто лежал передо мной на операционном столе. И мне это удавалось. Почти всегда.