"Радуйся же этому, вместо того чтобы думать о плохом. Хватит оглядываться на вчерашний день. Это лишь помешает тебе вкушать сегодняшний." "Позволяй иногда другим людям жить так, как им нравится, даже если это не нравится тебе. Все равно ты ничего не можешь им дать - и тебе нечего у них взять."
Каждому свое. Дракону – развлечение,мне – созерцание, а куртизанке – краткий миг искусства. Большего ей не дано.
- Любовь- это очень сильное чувство. И она приносит с собой не только счастье. Любящему человеку приходится переживать боль, сомнения, разочарования. Они тоже составляют часть жизни.
И каждый раз, и каждый раз, и каждый
Я вижу Вас и в промежутках Вас.
В аду вода морская — жажду дважды.
Двусмысленная острота в словах.Но ты верна, как верные часы.
Варнак, верни несбыточную кражу.
О, очеса твои иль очесы
Сбыть невозможно, нет разбить куражу.Неосторожно я смотрю в лицо.
Ай, снег полярный не слепит так больно.
Ай, солнечный удар. У! дар, довольно.
Разламываюсь с треском, как яйцо.Я разливаюсь: не крутой, я жидкий.
Я развеваюсь, развиваюсь я.
И ан, собравши нежности пожитки,
Бегу, подпрыгивая и плавая.Вы сон. Ви сон, как говорят евреи.
В ливрее я. Уж я, я уж, уж я.
Корсар Вы, полицейский комиссар. — Вишу на рее.
И чин подчинный, шляпа в шляпе я.
Пала империя, подмяв под себя чины, и сословия, и даже грамматику – отменив «яти».
— Ну ладно, — снизошел он, доев салат до крошечки, — излагайте.
— Что? — не поняла она.
— Бросьте, госпожа Сотникова. Вы — девушка энергичная и умненькая. Прелюдию я выслушал, переходите к адажио.
— К какому адажио?
— Давайте дальше. Что вы надумали делать? Вы ведь что-то надумали, правда?
— Откуда вы знаете?
Он хотел было сказать «от верблюда», но верблюд никак не укладывался в образ столичного бизнесмена на ужине с молодой интеллектуалкой.
— Я очень умный, — заявил он, чувствуя себя именно таким.
— Понятно.
Меня всегда называли баловнем судьбы. Я и не собираюсь брюзжать по поводу своей участи или сетовать на жизнь. Но, по существу, вся она — усилия и тяжкий труд, и я смело могу сказать, что за семьдесят пять лет не было у меня месяца, прожитого в свое удовольствие. Вечно я ворочал камень, который так и не лег на место.
- Куда собрался?
- Переодеться хочу.
- Потом переоденешься. Переоденешься, запрешься от меня в спальне, спрячешься от меня за работой, - вздохнула я. Чингиз замер. - Сбегаешь от меня постоянно…. Зачем? Я же не бегаю от тебя, хотя могла бы! В конце концов, кто из нас трепетная лань?
- Кто? - растеряно переспросил Чингиз. Я смерила его взглядом.
- Я! И вообще…. - я заерзала, сползая с его колен.
- Лера….
- Ну, что, Лера? Лера нетрезвая и расстроенная! Сейчас протрезвею и перестану клевать твою дряблую печень, - сползти не удалось, Чингиз держал крепко.
- Ты ее клюешь совершенно обосновано!
Политика – спасение для тех, кому не о чем говорить. Притворись, что разделяешь взгляды собеседника, – получи несколько очков в свою пользу.
Наставник сидел за столом — массивным, даже огромным. Когда я в детстве его впервые увидела, то подумала, что это не стол в БИА принесли, а академию вокруг него построили.
– Знаешь, Эриас, была бы я мужчиной, пришлось бы вызвать тебя на поединок чести. Но я всего лишь слабая женщина, и эта пощечина мой ответ на твои оскорбления. Ты считаешь меня неверной женщиной, хотя я еще даже ни с одним мужчиной не была. Ты решил, что я падшая, слабая женщина, которой только дай волю, и она изменит с каждым, кто оценит ее внешность. Ты решил, что я не только слабая, безвольная, но еще и глупая, потому что не умею любить, не умею ценить, что люблю и уважаю. Я, по твоим словам и твердому убеждению, лишь красивая пустышка, без чести, без достоинства, которая только и ждет, чтобы начать прыгать по чужим постелям.
– Постой, Лель, ты меня не правильно....
– Ты только что усомнился в моей чести. Главный жизненный девиз, которому следуют мои предки, Эриас Танг, звучит так – честь Рандованс дороже жизни и старше самой смерти! Навсегда запомни. Ты дал мне свое имя, не лишил меня истинного имени, воспитания и главных принципов жизни
Перевоспитать каждый может только одного человека-самого себя.
Знаешь, в чём проблема, Геральт? Тебе кажется, будто ты иной. Ты носишься со своей «инностью», с тем, что принимаешь за ненормальность. Ты со своей «ненормальностью» нагло навязываешься всем, не понимая, что для большинства трезво мыслящих людей ты самый нормальнейший в мире человек, и дайте боги, чтобы все были такими нормальными. У тебя более быстрая реакция, вертикальные зрачки? Ты видишь в темноте, как кошка? Разбираешься в чарах? Тоже мне, великое дело! Я, дорогой мой, когда-то знал трактирщика, который ухитрялся в течение десяти минут непрерывно пускать ветры, да так, что они складывались в мелодию псалма: «О, прииди, прииди, утренняя заря». И всё же, несмотря на необычный, как там ни говори, талант, трактирщик был самым нормальным среди нормальных, была у него жена, дети и бабка, разбитая параличом…
Люди всегда говорят плохо о том, кому они завидуют.
Фермер затрепетал ещё больше, не догадываясь, что ненароком влез в высокие отношения лесника, киборга и солюшки.
— Мам, может, мы тебе тоже ролики купим?
— Нет, Насть. Я привыкла к своим трудностям, новых мне не надо.
Страх порой толкает людей на самые безрассудные, самые губительные решения.
Двор возвращать?
Да в стране такой голяк, что скоро ворье на бедность подавать будет. Влезет так вор в казну, заплачет с горя и горку мелочи в углу оставит.
Ей было страшно! Это как в кресло к стоматологу садиться. Понимаешь все, но пытаешься разговаривать в надежде оттянуть тот страшный момент...
— В университете нам говорили, что справедливости не бывает — бывает процессуальный порядок, — говорю путанно. — Справедливость слишком субъективна.
— И в чём тогда твоя справедливость?
— В том, чтобы иногда нарушить систему. Ради равновесия.
Есть раны, которые никогда не затягиваются до конца. Они проникают под кожу, постепенно становясь частью нас самих. Убери их – и мы тоже развеемся по ветру, обернёмся безликими серыми тенями, обречённо озирающимися, затерявшись в чужом мире. Есть раны, которые нельзя исцелить. Но боль можно приглушить так, что она почти не будет ощущаться. Так, чтобы позволить человеку жить вполне хорошо. Если повезёт, то счастливо…
Муженек стонал, скрипел зубами, но стоически терпел. Наконец и он не выдержал:
– Все, бери вот этот напильник к вот этим пассатижам, и пойдем! – Он всучил мне в руки схваченные с полки наугад инструменты.
– Нет! Ты что, не видишь, что они друг к другу не подходят? – поразилась я до глубины души.
Хантер же искренне недоумевал:
– Слушай, я еще могу понять, когда туфельки по цвету не сочетаются с платьем, но инструменты друг с другом?
Видимо, сиятельные лорды все же далеки от технических работ, а руки ни разу в жизни ни в машинном масле, ни в мазуте, ни в дизеле не пачкали. А иначе как объяснить то, что к кусачкам по металлу он предложил мне напильник по дереву? Он бы мне еще лобзик с магическим приводом для листового железа всучил.
Продавец (он же и хозяин лавочки в одном лице) поначалу, увидев нас, скривился. Правильно, что господа благородные понимают в техническом ремесле? Сейчас же он с интересом прислушивался к нашему с Хантером разговору.
– А ваша девушка дело говорит… – начал он и услышал наше единодушное:
– Он не…
– Она мне не девушка… – Правда, лорд после этой фразы мученически вздохнул и добавил: – Она мне жена, – и столько затаенной печали звучало в его голосе, что хозяин проникся.
– Да не переживайте, ваша светлость, молодые жены, они же завсегда дурные… А вот как первенца родит, так и остепенится. Да и вам спокойнее будет.
Я не вникала в суть сказанного.
– Если девочка по пути захочет съесть пирожное, то ни один джентльмен не позволит ей заплатить за это самой. Ты понял мой намёк? – Сэр, я не понял, где тут намёк? Вы всё сказали прямым текстом.
- Ты позвала меня сюда, чтобы убить? Потому что, может, это и решит наши проблемы, но должен сказать, что возражаю как по моральным, так и по личным соображениям.
– Чем больше видишь, тем лучше учишься принимать многие вещи, – сказала миссис М.