Те, кто на руку нечист, языками трепать не станут.
Англичане, как правило, вспоминают о коже в тех случаях, когда уже совершенно нечего больше похвалить.
Это проклятие читающих людей. Нас можно соблазнить хорошей историей в самый неподходящий момент.
От вина кровь закипает, а голова засыпает.
– А скажите пожалуйста, какого характера артефакт инориты Лиары Уэрси? – неожиданно раздался низкий тягучий голос Дармы Рион, дочери графа и очень богатого землевладельца.
– Инориты Уэрси? Очень интересный артефакт, явно выполненным мастером. А несет он исключительно защитные функции.
– Но позвольте, здесь же явно просматривается коррекция внешности? – возмутилась Дарма.
– Ну в данном случае это также защитная функция. Поскольку артефакт инориты Уэрси заставляет своего владельца выглядеть менее привлекательным и заметным для окружающих. В отличие от вашего, кстати.
Скрип зубов был различим даже на фоне поднявшегося шума. А нечего пытаться сделать гадость другому, если сам от нее не застрахован.
Память и мысли стареют также, как и люди.
Мне показалось , что я ослышалась. Нет,то, что где-то существует женщина, которая меня родила , я понимала, но как-то раньше ее не волновала моя жизнь. Так с чего вдруг она решила написать письмо?
Я же поэтому просьбу Дориана выполнила и тебя перенесла, – призналась она. – Жалко мне его стало, да и просил за стерву глупую, а я ему вон какую тебя.То, что я «вон какая» – мне понравилось, со «стервой глупой» я была согласна, и мы за это выпили.
Лори была совсем маленькой девочкой, поэтому и собаку ей купили некрупную. Порода – дворняга. Подтип – лучший друг человека.
— Есть некоторые условия. — Согласен на все! — с жаром закричал Левитин. Андрей Максимович улыбнулся: — Многообещающее начало. Значит, так! Все финансовые дела веду я, ты получаешь деньги и никуда не лезешь.
Любовь теперь простая. Она лежит на рабочем столе патологоанатома, обнаженная, мёртвая. Со вспоротым брюхом… всё про кишки и ничего про звёзды. И ничего про любовь.
Счастье – это минуты отдыха для души, короткие передышки между сражениями. Всю остальную жизнь мы страдаем, и мы боремся со страданием. И мы должны бороться. За свою жизнь, за свою душу. Только так мы устремляемся вверх. Как искры.
- Валерия Николаевна, что вы ворочаетесь? Ещё рано вставать.
Занавес. Упала бы, если бы и так не лежала.
- Виктор Эдуардович, а что вы здесь делаете?
- А вы что тут делаете? - получила я недовольный ответ.
- Отдыхала. И уснула.
- Я делаю то же самое, во всяком случае, пытаюсь.
- Почему здесь?
Начальник тяжело вздохнул.
- Валерия Николаевна, по-вашему, только вы можете засыпать в неожиданных местах?
- Ну...нет.
- Есть ещё вопросы? - голос Виктора хриплый со сна, тем не менее мужчина смотрит из-под полуприкрытых век на меня очень внимательно и совершенно не сонно. Чувствую себя странно. Пошевелила попой в попытке сбросить руку Гайне со своей собственности. Безуспешно.
- Вы же к себе ушли спать.
- Вы, кажется, тоже.
Я не сдаюсь.
- Но вы-то явно пришли позже. Не видели, что место занято?
Новый тяжелый вздох.
— Ты устал, старик, — сказал он. — Душа у тебя устала.
"- Ты коммунист?
- Нет, я антифашист.
- С каких пор?
- С тех пор как понял, что такое фашизм."
Надвигалась ночь, матерь страха и тайны.
— То, что мы любим, нас и убивает.
Была в ней какая-то особая, врожденная грация но, при всей внешней хрупкости, тонкости, чувствовалась в этой девушке внутренняя сила, наделявшая ее особой легкостью бытия, формирующая непоколебимую уверенность в том, что все будет хорошо и сложится так, как должно сложиться.
надо быть умнее и не действовать как малолетняя дурочка или дама подверженная истерикам.
Первый раз он [Кроули] услышал о том, что надо говорить с растениями, в начале семидесятых по Четвертому каналу Би-Би-Си, и решил, что это замечательная идея. Хотя, пожалуй, вряд ли можно было назвать то, что делал Кроули, разговором.
На самом деле он вселял в них страх гнева господня.
Точнее, страх гнева Кроули.
Кроме того, каждые два-три месяца Кроули выбирал растение, которое росло слишком медленно, или умудрялось подцепить серую гниль, или начинало сохнуть, или просто выглядело не слишком хорошо по сравнению с соседями, и показывал его всем остальным.
– Попрощайтесь со своим товарищем, – говорил он им. – Он сломался…
Потом он уходил из квартиры с осужденным под мышкой и возвращался через час-полтора с большим пустым цветочным горшком, который оставлял где-нибудь на видном месте.
И растения у него были самые роскошные, цветущие и красивые во всем Лондоне. И самые запуганные.
Все же есть в монархии что-то правильное, стабильность что ли, никаких поддельных выборов каждые пять лет, только деньги на ветер.
Таких, как я, проклинают священники и ненавидят приличные жены.
предупреждать надо! У меня же рефлексы… – Это какая жизнь, если такие рефлексы? – С фейри веселье как ветром сдуло, и теперь он был серьезен. – Хорошая. Живу, дышу, чувствую каждый миг.
От меня ничего не ждали, не требовали никаких свершений или масок. Я могла, я должна была быть сама собой.
— А вы тоже художница? — Нет, — сказала Кэрол и еще раз улыбнулась. — Я никто. — Самая трудная роль.