Девушка окинула его оценивающим взглядом с головы до пят, и Рихард невольно почувствовал себя идиотом, стоя перед ней в трусах и пальто.
Счастье, оно в комментариях не нуждается.
— А вы что же, капитан, и не подслушивали вовсе? — развеселился я. — А если бы мой драгоценный родич тишком попытался открутить мне голову?
— На этот случай я, царевич, подглядывал. Но подслушивать без вашего дозволения?.. — На лице командира Блистательных появилось выражение оскорбленной невинности. — Как можно? Я мог бы тогда услышать нечто, что знать мне не положено, и потому находился на достаточной дистанции, дабы не разобрать слова.
— Очень деликатно с вашей стороны, уважаемый
— Иногда грубость и жестокость бывает проще пережить, чем ласку, — покачала головой старая ведьма.
Быть может, в её годы я тоже буду платить мальчишкам, чтобы они меня любили, потому что любовь самая приятная, самая настоящая, самая правильная вещь на свете. И неважно, чем ты за неё платишь. Важно другое - не озлобиться, не завидовать..
Лучше ужасный конец, чем ужас без конца.
– Мам, это моя жена Мальвина.
– Мальвина! – гогочет какой-то здоровенный бугай, – братан, ты в какой сказке ее нашел?
– Молодой человек, – встревает моя бабушка, – Вы бы чем хохмить, лучше самообразованием занялись! Почитайте книжки, может тогда будете знать, что Мальвина была в сказке «Золотой ключик».
Кристобаль Сангре шипел и плевался ядом, госпожа Пшертневская внимала ему с откровенно скучающим видом и толикой легкого презрения в глазах. Один Господь знал, чего стоило Злате такое напускное презрительное спокойствие, но Сангре бесился, словно черт на причастии, а значит игра стоила свеч и потраченных нервов.
Женщины. Как же с ними сложно! Сама придумала - сама обиделась.
Когда Тиль с девочкой на руках выбежала из лаборатории, Вирни сжал кулаки и горько всхлипнул.
Один раз.
Даже самый стойкий и взрослый мужчина может себе это позволить. На секунду. А потом мужчина должен действовать!
С мамой они просто поддерживали друг друга, не давали грустить, но и не старались менять друг друга, использовать. Видимо, с мужчинами все совсем иначе – думала девушка, и была готова идти до последнего, чтобы достичь гармонии в отношениях.
это была просто влюбленность, первые грабли во взрослой жизни, на которые я с радостью наступила и не стоит из-за этого страдать. Красавчики-аристократы - зло. И да-да... она понимает, что говорить легко... да-да... трагедия, но... детка! Не ты первая, не ты последняя. Зачти, как опыт, и успокойся.
Не может один человек отпустить другому никакие грехи. Зато мудрыми словами он может показать всю неправильность хранения таких обид, старой злобы и даже жалости к самой себе, дать почувствовать человеку раскаяние за собственную слабость и глупость. Дать желание стать лучше.
Не нужно женщине думать, одни беды от этого. .... И разговаривать - тоже.
Таким красивым женщинам надо просто отрубить эту опцию… Мешает жить нормальным мужикам.
Лучшее средство от депрессии - лопата! И зимой и летом, одним цветом. Разница только в задачах. Летом очень полезно вскапывать огород, зимой чистить снег.
Времени на депрессию попросту не останется.
Хорошо возвращаться туда, где тебя кто-то ждет. Видимо, для этого и заводят собак, кошек, попугаев и прочую живность. Чтобы создать иллюзию, что ты кому-то нужен. Тебя кто-то ждет. А за миску сухого корма или почесывание за ухом – уже не так важно. Ты не один.
- Я ищу мужа, но только очень медленно, - пояснила я. - Со стороны кажется, словно я решила навсегда остаться старой девой, но это не так.
Теперь я понимаю, что люди не думают ни о вас, ни обо мне, и их совершенно не волнует, что о нас с вами говорят. Она заняты только собой, они думают о себе перед завтраком, после завтрака и все время до десяти минут после полуночи. Их в тысячу раз больше обеспокоит собственная небольшая головная боль, чем известие о вашей или о моей смерти.
Нельзя во снах пытаться отыскать реальность..
Ну, случайно, ну, шутя,
Сбилась с верного путя!
Дак ведь я — дитя природы,
Пусть дурное, но — дитя!
Тогда мой тебе совет бросай-ка ты свои бессмысленные попытки выбрать жену, полагаясь на логику и здравомыслие. Не работает.
Бескорыстная помощь нынче не в моде…
Счастье его отравляло, как всегда в этом мире, полном разлада, смутное недовольство собой. Эта любовь, на которую у него уже не хватало сил, взбаламутила его жизнь – а ведь он хотел, чтобы она была безупречной!
«Вот уже семь лет, – писал он в 1893 году, – как не было ни единого часа, чтобы я не думал о тебе. Если бы звезда упала в море, она не произвела бы большего волнения, чем произвела ты, ворвавшись в мою жизнь. Все, что я думал о любви, будучи убежден в том, что никогда не познаю ее в действительности, я познал в тебе: физическое совершенство и возможность морального совершенства, – если верить тому, что ты утверждаешь… Ах! Сюзон, Сюзон, как ты заставляешь меня страдать!..»
Истинную цену материнской ласке складываешь, только когда лишаешься ее раз и навсегда. И осознаешь — поздно...
Никогда уже тебя не обнимут так искренне.
Никто и никогда...
Как еще с женой и детьми сложится — неизвестно. А мать, если она действительно мать — всегда будет любить. И это... это самое большое благо, дарованное человечеству.
Но даже мы, как ни презренны мы в своей слабости, испытываем порой некое подобие этой истинной, бескорыстной любви. Кто из нас в слепом поклонении недоступному предмету обожания не говорил себе: “Ну и что, что она никогда не будет моей? Главное - она есть, и я могу обожать её и поклоняться ей вечно!” При всей несостоятельности такой возвышенной точки зрения любящий, который рассуждает подобным образом, стоит на твердой почве. Он познал миг чистой любви. А с этим не сравнится никакая другая любовь, сколь бы светла, сколь бы долговечна она ни была.
Как ни мимолетна бывает такая любовь, вправе ли мы применительно к ней говорить о потере? Потерю здесь можно усматривать лишь в одном - и как это понятно истинно любящему! - в отсутствии неугасающего влечения, возбуждаемого другим. До чего же сер и уныл тот роковой, злосчастный день, когда любящий вдруг осознает, что он больше не одержим, что он, так сказать, излечился от своей великой любви! Когда он, пусть даже неосознанно, упоминает о ней как о “безумии”. Чувство облегчения, появляющееся в результате такого пробуждения, может заставить человека совершенно искренне уверовать в то, что он вновь обрел свободу. Но какой ценой! И какая худосочная эта свобода! Не бедствие ли - снова и снова взирать на мир будничным взглядом, с будничной житейской мудростью? Не тоскливо ли снова оказаться в окружении давно знакомых, заурядных существ? Не мучительно ли убеждать себя в том, что надо, как говорится, жить дальше, когда брюхо у тебя набито камнями, а рот - гравием? Обнаружить пепел, кучи пепла там, где некогда сияли светила, чудеса на чудесах, небеса на небесах, и всё это множилось, множилось и множилось, словно возникая из неведомого волшебного источника!